Дмитрий Шевченко - Кремлёвские нравы

Рука Москвы, рука Кремля по-прежнему простирается на необъятные просторы. Она ослабла, одряхлела, эта некогда мускулистая рука, но и сегодня влияет на ситуацию в стране и мире. Пример тому — наши телодвижения в Косово. Очередной бессмысленный Брусиловский прорыв. На большее нас не хватает.

Так что, дорогие астраханцы, то есть читатели, будем следить за развитием ситуации. И, как говорят приветливые дикторы НТВ, оставайтесь с нами! Но не переключайте канал. После этого выпуска новостей — программа «Герой дня без галстука»…

…Герой закончил выступление перед рабочими. Далее путь лежит в музей деревянного зодчества. Мы с Мишей Смоленским выехали загодя, «на опережение кортежа». Летим за сто сорок, гаишники на перекрестках, оловянные солдатики, козыряют «нашим благородиям». Когда тяжелые «зилы», прошелестев по гравию, остановились у ворот музея, мы уже были тут как тут. И пресса, распихивая друг друга локтями, теснилась в загоне — все, как учил Иван Иваныч. Девушки-встречальщицы совсем посинели от холода, как отечественные куры 1-й категории. Но с улыбками поднесли президенту заледеневший каравай. Он с трудом отколупнул корочку, макнул в соль, пососал. Твердая! Девушки побежали греться в автобус. Президент со свитой двинулись внутрь.

В одном из деревянных срубов был накрыт стол. Через полчаса Ельцин заметно повеселел. Пошел знакомиться с местными жителями. Одетые в национальные наряды, они теснились по центру музейной площади: кто играл на балалайке, кто на гармошке, пел народный хор — над ним поднимался, быстро тая в ледяном воздухе, белый пар. Рядом, на расписных деревянных качелях, примостилась девчушка лет одиннадцати — в длинном сарафане, с заплетенной косой. К ней-то, на беду, и двинулся, минуя музыкантов, Гарант Конституции.

Выскользнув из рук охраны, он вдруг по-молодецки запрыгнул на качели — на противоположную от девочки сторону — и с силой начал их раскачивать. Все раскрыли рты, но снимать президента было поздно. Качели поднимались уже высоко, не подступиться, по лбу заедет. К тому же работали телекамеры, вспыхивали блицы фотокамер. Поздно, прохлопали. Коржаков и парни из личной охраны стали на изготовку — ловить весельчака, если сорвется и полетит вниз. Но он-то как раз держался крепко. А вот руки девочки становились все слабее и слабее…

Никогда не забыть мне её лица. Белое личико и дикая улыбка. Восторг и ужас в расширившихся лазоревых глазах. На грани неминуемого падения она, наверное, думала не о родителях, а о подружках из класса, которым, если останется жива, расскажет о своем невиданном приключении. Не понимая, что происходит, она прощала президенту его выходку, думая о том, что не может же этот седой высокий дедушка, которого она каждый день видит по телевизору, причинить ей зло. Значит, ему так нужно, значит, я ещё немножко потерплю. Только совсем немножко, руки очень устали…

Видно, у Ельцина случился очередной провал памяти и он забыл, что перед ним подросток, а не амбал из Службы безопасности. Когда качели вознеслись совсем уж на недосягаемую высоту, в самый последний момент охрана все же ухитрилась, как следует покалечившись, остановить проклятый аттракцион. Еще секунду — и девочка в сарафане, как яркая китайская петарда, взлетела бы на воздух, и в России стало бы одним ребенком-инвалидом больше…

МИУССКОЕ КЛАДБИЩЕ

Низкая душа, выйдя из-под гнета, сама гнетет.

Село Степанчиково и его обитатели

Прямо за Спасскими воротами, в нескольких метрах от поста охраны, на ухоженной лужайке стоит древний раскидистый дуб. Кремль — ветреное место, возвышенность. Умиротворяющий, вечный шум листвы встречает каждого, кто, минуя ворота, направляется в резиденцию президента. Люблю этот шум, люблю запах дубового листа — грустный запах, тревожный, терпкий и горький. Как первая несчастная любовь, как потеря близкого человека.

Двадцать дней назад умер мой отец. Кое-как нацепив галстук, плетусь на службу. Жизнь идет своим чередом, нужно как-то взять себя в руки. Бумажная работа на время отвлекает от тяжких мыслей, не так стучит в висках. «Глупое сердце, не бейся!» И ещё эта невиданная даже для июля тропическая жара, солнце в туманной дрожащей дымке…

Позади президентские выборы, в администрации очередная смена руководства. Уже примериваются к руководящим кабинетам люди Чубайса. Неразлучная пара — Юмашев с Дьяченко — то и дело мелькают в кремлевских коридорах. Оглядывают опустевшие просторы. Не скрывая торжества, разговаривают в полный голос. Хозява! Со дня на день и мы ожидаем нового начальника, Ястржембского.

Руководитель пресс-службы Ипатьев, сменщик Старого Иезуита, бывший международник-погонник, приведенный год назад «к присяге» службой безопасности (вслед за Медведевым, уже отправленным в отставку), не находит себе места. Потому что и ему вряд ли найдется местечко в нынешней иерархии. Он, как никогда, придирчив, звонит в кабинет дежурных по прямому проводу чуть не каждые пять минут. Сочиняет планы в надежде усидеть при нынешней команде. Невооруженным глазом видно: основная задача этих планов избавиться от старых сотрудников, демонстрируя лояльность новому порядку, и тем самым организовать прикрытие, выхлопотать кресло. Наперед известно тщетные это попытки (не нас изгнать, а самому усидеть. Для этого нужно быть белой акулой, а не черноморским катраном Ипатьевым). Тем более что Бородатый Полковник, крыша и советчик, вместе со Cлужбой безопасности тоже на излете…

Наблюдаю за этими страстями как в тумане. Потому что взять себя в руки не удается. Не выходит из головы умерший на моих руках отец. И особенно погано оттого, что урна с его прахом до сих пор покоится в крематории, а я никак не могу выхлопотать место на кладбище. Нет мест. Или гони четыре тыcячи долларов…

В один из этих жарких июльских дней позвонил наобум на ближайшее, Миусское кладбище. Не надеясь на удачу, попросил к телефону директора.

— Я вас слушаю, — отозвался прокуренный голос.

Объяснил свою просьбу.

— Приезжайте, — сказала трубка.

Отпросившись на пару часов, несусь на кладбище. У входа, в деревянном вагончике, увешанном прейскурантами цен на похоронные услуги, нахожу директора, крестьянского вида обветренного мужика с цигаркой в зубах. Спортивные штаны и майка. Он внимательно щурится на меня — что за гость в пиджаке и галстуке (в такую-то жару!) пожаловал в его хозяйство.

— Юрий Ромашкин, хозяин, — представился он, протянул загорелую руку.

Впервые решив использовать служебное положение, отрекомендовался по всей форме: я — консультант, мол, служу в высоком кабинете, и не кому-нибудь — всенародно избранному…