Иван Поляков - Краснов-Власов.Воспоминания

В это время я совершенно не был в курсе Берлинских событий и не знал какую позицию занимает Глав. Управ. Каз. Войск вообще, а в частности Ген. Краснов, в отношении Р.O.A.. Ничего не мог сказать по этому вопросу и офицер, присланный из Берлина в мое распоряжение.

Между тем, народная молва несла различные слухи. Усиленно говорили, что, будто бы, Кубанский Атаман оставил Генерала Краснова и даже отдал приказ о полном безоговорочном вступлении Кубанского казачьего войска в ряды Освободительного Движения Народов России, под водительством Ген. — лейт. Власова. Впоследствии этот слух оправдался. Тогда признавалось, что этим актом был нанесен большой моральный удар лично П. Н. Краснову, а также и его престижу, как главе всего казачества. Будучи в Италии, мне пришлось читать приказ Ген. Краснова Казачьим Войскам № 12 от 23 Марта 1945 г. в котором он весьма сурово осудил поступок Ген. Н., считая таковой лишенным законных оснований.

Под влиянием этих слухов я написал С. Н. Краснову письмо, прося его обо всем меня подробно информировать. Но курьер штаба, коему было дано письмо, привез мне его обратно, сказав, что Ген. С. Н. Краснов находится в Италии. Как бы в подтверждение, несколько дней позже, я получил из Италии письмо от С. Н. Краснова. В нем он сообщал, что Глав. Управ. Каз. Войск находится уже в Италии, где условия работы гораздо лучше, чем в Берлине, и советовал и мне приехать в Италию. Но где был Петр Николаевич, он мне не написал и только из другого источника я узнал, что последний также находится в Италии, при стане Доманова.

Я колебался, не зная, что предпринять. Принять приглашение Семена Николаевича и поехать в Италию, или еще задержаться в Вене, хотя здесь жизнь с каждым днем становилась все более и более невыносимой. Спасаясь от воздушных нападений, приходилось ежедневно просиживать в подвалах — убежищах по 4–6 часов. Еще грознее была военная обстановка. С каждым днем Германия с двух сторон все сильнее сжималась в тиски и катастрофа была на пороге. Все, кто могли, спешили оставить Вену, ища спасение в удалении на запад, навстречу союзникам. В городе все суетилось в беженской горячке, и как обычно в подобных случаях бывает, трусость шла авангардом, платя огромные деньги, в золотой валюте, за каждое место в автобусе или в грузовом автомобиле, уходившими на запад. Такая обстановка была в первой половине Марта. В связи с ней, сумбурные, волнующие слухи, сделались обычным явлением. Этому много способствовало прекращение связи с Берлином и слабая, мало надежная, с Италией.

Доклад о казачьем штабе в Вене я окончил и ждал оказию, чтобы его переслать в Италию.

Красные войска, почти не встречая отпора, быстро приближались к Вене, заставляя, пока еще не поздно, усиленно думать об отъезде на запад.

Мои мрачные размышления были однажды прерваны, появлением у меня в квартире казачьего офицера — сотника[10]. Он представился и доложил, что привез мне письмо от Ген. П. Я. Краснова. Распечатывая таковое, я не обратил тогда внимание, считая это случайностью, что личная печать Петра Николаевича на конверте была сломлена. Прочитав письмо, я спросил офицера, когда он возвращается в Италию. Он ответил, что это зависит от меня, так как он специально послан вручить мне письмо и привести мой ответ Ген. Краснову. Не желая его задерживать, я просил за получением ответа зайти ко мне завтра утром.

В своем письме, П. Н. Краснов сетовал на меня, что я не подаю о себе никаких признаков жизни и что он даже не знает точно, где я сейчас нахожусь. Весьма подробно Петр Николаевич описывал мне условия жизни в Италии, жаловался на чрезмерную перегруженность работой и отсутствие нужных помощников. Свое письмо он закончил предложением мне безотлагательно переехать в Италию, признавая мое дальнейшее пребывание в Вене бесцельным и небезопасным.

В ответ на это я сообщил Ген. Краснову, что с благодарностью принимаю его приглашение и в ближайшие дни выеду в Италию. Я подробно описал ему мою встречу с Донским Атаманом, изложил содержание документа, полученного Ген. Татаркиным из штаба Р.O.A. за подписью Ген. П., а также упомянул о письме, посланном мною Ген. Трухину. Написав еще отдельно письмо Семену Николаевичу, я эти письма, а также и доклад о поверке Венского штаба, вложил в конверты, запечатав каждый несколькими личными печатями. Когда сотник пришел ко мне, я все» вручил ему. Предупредив его, что письма являются важными и секретными, я советовал, связав их, надеть на шею на тесемке под рубашку. С моим советом он согласился. Поручив ему передать генералам Красновым мой привет, я распрощался с ним, пожелав ему счастливого пути. Уезжал он сегодня вечером.

На другой день, около 6 часов утра, я был разбужен моей квартирной хозяйкой. Она сказала, что какой-то военный хочет меня видеть. К моему огромному удивлению на пороге я увидел курьера — сотника. Весьма путано он объяснил мне причину своего раннего визита — пропажей моих писем. Впадая в противоречие, он рассказал мне, как это произошло. Из его слов я понял, что он приехал на вокзал и, в ожидании поезда, стал ужинать. Затем, решив, что надежнее будет держать письма в небольшом чемоданчике, он, расстегнув мундир и рубашку, вытащил оттуда письма. В вагоне, сотник положил чемодан на полку, сам сел в другое отделение и всю ночь не спускал с него глаз. Но вдруг, под утро, он на минутку задремал, а когда открыл глаза, то чемодан исчез. Таково было его сумбурное объяснение.

— «Разве Вы могли наблюдать за чемоданом, если вагоны не освещаются?» — спросил его я. Мой вопрос смутил сотника, но только на мгновенье и затем последовал его наглый ответ: «Был месяц.»

— «Вы говорили, что ехали всю ночь и, значит, далеко отъехали от Вены, а сейчас 6 часов утра и Вы уже у меня.»

Не задумываясь он ответил, что приехал автомобилем. Дальше я не хотел его спрашивать, но невольно вспомнил поломанную печать на письме Ген. Краснова. У меня не оставалось сомнений, что передо мной сидит наглый тип, исполняющий, но крайне грубо и примитивно чье-то поручение.

Но кого могла интересовать моя переписка с Ген. Красновым, ломал себе я голову. Как я ни старался это решить, делая разные предпосылки, все мои мысли концентрировались на Ген. Доманове. Офицер был его штаба, письмо Ген. Краснова было там вскрыто, прочитано и, конечно, снята копия, — думал я. Так как мои письма были запечатаны несколькими печатями и вскрытию не поддавались, то было решено симулировать их пропажу. И, если тогда я не мог уяснить себе смысл этого, то позже, когда я был свидетелем поведения Ген. Доманова, его разрыва с Ген. Красновым и заискивания перед Ген. Власовым, для меня стала ясна цель. В этом случае Доманов применил чисто советский метод. Общеизвестно, что в Советском Союзе никаким словесным заверениям в приверженности к коммунистическому режиму, ценности не придается. Таковую надо доказать соответствующими поступками, в виде доносов на своих близких, или предоставлением каких либо важных документов, выкраденных, например, у иностранцев. Ген. Доманов, бесспорно, все время занимал явно враждебную позицию по отношению Р.O.A.. Каждое одобрительное слово, произнесенное офицером по адресу Ген. Власова, неминуемо влекло за собой увольнение со службы и таких примеров было очень много[11]. Желая подтвердить свой полный разрыв с Ген. Красновым и доказать свою верность Ген. Власову, Доманов, надо полагать, решил, вместе со своей челобитной, подкрепить свою преданность передачей ему и этих писем.