Илья Фаликов - Борис Рыжий. Дивий Камень

А что — ад? Лермонтов мог найти его, заглянув в Александра Полежаева:

О, дайте мне кинжал и яд,Мои друзья, мои злодеи!Я помню, помню жизни ад,Мне сердце высосали змеи!

На этом стихотворении был раскрыт полежаевский том, лежавший на рабочем столе Бориса в роковую ночь его ухода.

А тогда, в 1995-м, Кузин вместе с И. Зубовым, И. Воротниковым, Л. Луговых и Рыжим организовал литературное движение «Горный родник». Оно просуществовало недолго и было некоторой — легкой по существу — игрой. Ничего значительного не случилось. Интересней другое — движение Рыжего исключительно наверх. Уже в 1993-м у него, начинающего по всем статьям, был авторский вечер на площадке ДК автомобилистов. Он выезжает в Москву, его обильно печатают на Урале. Вот ряд первых публикаций: уже названная подборка в «Российской газете» (1992), первое журнальное выступление — в «Уральском следопыте» (1993. № 9), восемь стихотворений с интервью Юрию Шинкаренко в «Екатеринбургской газете» (1994), десять других публикаций в течение 1994–1995 годов и подборка в журнале «Урал» (1995), почетная вещь для молодого да раннего.

Борис дает интервью газете «Горняк» (1994. № 4), голос его решителен:

— В чем состояла работа семинаров? — В моем семинаре — в обсуждении стихов. Каждый из участников читал свои произведения, а затем остальные, а также руководители семинара высказывали свои впечатления, замечания, пожелания. Взгляды на поэзию не всегда совпадали. Например, когда я прочитал свои стихи, то услышал, что пишу не совсем в традиционном ключе, ориентируюсь на «иной пласт культуры». Имя почитаемого мной Иосифа Бродского, на творчество которого я сослался, не оказалось здесь авторитетным. Но никто не запрещал спорить, доказывать свою точку зрения. Мне тоже не все нравилось из того, что читали другие. В конце концов С. Золотцев (поэт, руководитель семинара. — И. Ф.) подвел итог: лично не разделяя моих поэтических симпатий, он все-таки отозвался о моих стихах положительно и ободряюще. В общем, я остался доволен обсуждением, которое помогло мне шире, профессиональней взглянуть на смысл поэзии и ее средства. — Значит, время и деньги, потраченные на поездку в Москву, не пропали зря? — Я не надеялся, что меня примут в Союз писателей, подобно тем, кто уже являются авторами книг. Главная польза была в творческом общении с более опытными товарищами по перу — Николаем Колычевым из Мурманска, Сергеем Квитковым из Краснодара, Александром Леонтьевым из Волгограда и другими. Я понял, что только серьезное, критическое отношение к собственному творчеству помогает не удовлетворяться сделанным. Лишь поэт, который постоянно развивается сам, может повести за собой читателей. Иначе не бывает…

С Олегом Дозморовым Бориса познакомил тот же Кузин, это было в 1996-м, в начале октября. «Иду красивый, двадцатидвухлетний», — мог бы сказать каждый из них — полных сверстников между собой и Маяковским периода «Облака в штанах», и Борис, возможно, так и делал или так и думал. Олег был другим. Каким? В 2000 году Борис написал в предисловии к книжке собрата: «Олег Дозморов — один из любимых моих поэтов, мой, пожалуй, единственный друг, которому я могу пожелать вдумчивого читателя, но, увы, не громкой славы, он недостаточно решителен для этого». Эта книга — «Стихи» — Дозморова вышла уже без Бориса (2002), но путь до нее они проделали поистине совместно.

С самого начала эта дружба сопровождалась фонтаном строк.

«К Олегу Дозморову» (1997):

Владелец лучшего из баров,боксёр, филолог и поэт,здоровый, как рязанский боров,но утончённый на предметстиха, прими сей панегирик —элегик, батенька, идиллик.

Когда ты бил официантов,я мыслил: разве можно так,имея дюжину талантов,иметь недюжинный кулак.Из темперамента иль сдурухвататься вдруг за арматуру.

Они кричали, что — не надо.Ты говорил, что — не воруй.Как огнь, взметнувшийся из ада,как вихрь, как ливень жесткоструй−ный, бушевал ты, друг мой милый.Как Л. Толстой перед могилой.

Потом ты сам налил мне пива,орешков дал солёных мне.Две-три строфы неторопливоозвучил в грозной тишине.И я сказал тебе на это:вновь вижу бога и поэта.

…Как наше слово отзовётся,дано ли нам предугадать?Но, право, весело живётся.И вот уж я иду опятьв сей бар, единственный на свете,предаться дружеской беседе.

Поздний друг Бориса Кейс Верхейл писал ему о том, что в его стихах постепенно обнаруживается эпик. Это почти так. У него были когда-то наивные попытки поэм — «Мы» (1992), «Звезда — Размышление» (1993), но он и сам их разогнал.

Я скажу тебе, что хотел,но сперва накачу сто грамм.Так я в юности разумелвне учебников и программ:Маяковский — вот это да,с оговорками — Пастернак,остальное белиберда.По сей день разумею так.

Отыграла музыка вся.Замолчали ребята все.Сочинить поэму нельзя —неприлично и вообще…

Однако со временем Рыжий все чаще пишет лирический нарратив, сюжетику, рассказ в стихах. Его Вторчермет — череда новелл, внешне бытовых, повседневно предметных, абсолютно вещественных. Онтологическая надстройка — борьба Добра и Зла — ненавязчиво сквозит в самом звуке, в ноте высокой горечи. В посвященном Олегу стихотворении он дает полуфантазийную конкретику частной жизни товарища на фоне общей жизнедеятельности города и мира.

Дозморов отвечает стихотворением «Аполлон» (1997):

Борису Рыжему, с любовью

Остановись прикурить на мосту,на Боровицком.Вечер, как бритвой, проводит чертув сумраке мглистом.

Вот и закат два погона пришилк храму, который,красными взорван, недавно ожил,ожил по новой.

Здесь, где трава изукрасила склон,вывив полоски,с водкой, гитарой гулял Аполлон,но не Полонский.

В точно таком же, да только в другом —жил против правил,в дальних кварталах отыскивал дом.(Шпили расплавил,

влил в себя бронзу, запойный закат.)О, то и делов жизни случался как будто затакт.Не надоело?

Жил он и умер, бедняга, и светсловно растерян,там, где родился великий поэт,верный потерям.

О каком великом поэте в конце концов идет речь? Похоже, о друге любезном.