Ваник Сантрян - Господа, это я!

— Я так и знал, — улыбнулся Сегаль. — Весной следующего года меня все-таки взяли на мушку в Баку. В один прекрасный день ко мне явился полицейский, стал расспрашивать… Ну вот и все. Из газет я уже знаю, что ты умудрился бежать, а сейчас воочию вижу, что ты на свободе. Утром скажешь, куда думаешь ехать: в Париж, Лондон, Берлин…

— Только не в Берлин, — сказал Камо. — Недаром я подозревал этого Якова, негодяя. Я его придушу этими вот руками… Ладно, давай спать. Четыре года я не спал по-человечески.

Четыре года.

…Что-то уже прояснилось для Камо. Он встретился, как и хотел, с Гавриилом Сегалем, убедился, что его подозрения насчет Якова Житомирского не были беспочвенными. Пожалуй, можно возвращаться в Тифлис и подумать о выезде за границу.

Сначала в Брюссель, а потом в Париж, господа!

Париж, улица Мари Роз, дом № 4.

В двух словах, безусловно, не расскажешь, сколько он преодолел трудностей, прежде чем через Константинополь добрался до этого дома. И вот, когда позади невзгоды, он не может никак, растолковать парижанке-горничной, что он — Камо и по очень важному делу должен увидеться с Владимиром Ильичом и Надеждой Константиновной.

Но ему недолго пришлось ждать. В коридор в домашнем халате вышла Надежда Константиновна и замигала удивленно:

— И это не сон? Кого я вижу?! Камо, ты ли это?!

— Да! — перепрыгивая через ступеньки, Камо взбежал наверх. — Здравствуйте, Надежда Константиновна!

— Ай-яй-яй! Камо, дорогой! Какая приятная неожиданность! Какое удовольствие ты нам доставил! Глазам своим не верю. Представляю, как Ильич обрадуется. Повесь вот сюда пальто и входи в комнату. Отогрейся и докажи нам, что у нас дома, в Париже, находишься ты, а не кто другой.

— Я это, я, Надежда Константиновна! Мне самому не верится, что я в Париже, что беседую сейчас с вами, что я цел и невредим.

— Невероятно! Просто чудо! — не переставала удивляться Крупская. — Ильич уже в курсе, что тебе удалось благополучно бежать из больницы. Знаешь, как он обрадовался! Несколько дней назад он говорил, что надо придумать, как тебя пригласить в Париж и заняться твоим здоровьем. Он скоро будет. Ты, конечно, проголодался. Сейчас что-нибудь сообразим…

— Спасибо, Надежда Константиновна, — Камо, улыбаясь, перебил ее. — У меня к вам просьба: скажите вашей Мари, пусть она купит мне миндаля.

— Хорошо, дорогой Камо. Мари!..

Разговорившись, они не заметили, как вернулась Мари с большой корзиной.

Раздался звонок в дверь. Крупская посмотрела на стенные часы.

— Наверное, Ильич.

Камо встал, сердце у него заколотилось. Крупская пошла открывать дверь.

До Камо долетел знакомый голос. Но это был не Ильич, в голосе чувствовался кавказский акцент.

— Что за дурацкий ветер в этом Париже, чуть уши не отморозил! Здравствуйте, Надежда Константиновна.

«Это же Серго! — и Камо кинулся к двери. — Что он тут делает? И Надежда Константиновна ничего не сказала, видно, хотела сделать сюрприз».

— Здравствуй, Серго, входи.

— Ильич дома?

— Ильича нет, но есть…

Нетерпеливый Камо уже стоял в дверях с распростертыми объятиями, когда на верхней ступеньке появился чернокудрый Орджоникидзе.

Он воскликнул:

— Батоно!

И бросился в объятия Камо. Все трое были взволнованы и радостны.

— Вот так-то, Серго, — слегка отстранив от себя Орджоникидзе, сказал Камо, — мы с тобой встречаемся в Париже. Ну что ты молчишь? Говори! Не бойся, я — это в самом деле я.

— Ты, батоно! Дай-ка на тебя поглядеть! Ильич только о тебе и говорит, — и Серго, обернувшись к вошедшей в комнату Крупской, добавил: — Знаете, Надежда Константиновна, а ведь он был моим учителем.

— Ладно уж, — возразил Камо. — Какой я тебе учитель?

— Здравствуй, Надя, — прервал Камо и Серго голос Ильича из коридора. — Я просто не понимаю этого человека, у него ума палата, но иной раз такое выдаст, что… — Ленин остановился на полуслове, — но ты меня не слушаешь, Надя, чему ты улыбаешься?

— Камо, — и Крупская показала на кухню.

— Кто? Что ты говоришь? Камо?! — и он обнял Камо, потрепал по плечу. — Во сне ты или наяву? Дай поглядеть. Ну да, он это, Надя. Давай снова здороваться. Здравствуй, здравствуй, родной!

— Я, дорогой Ильич. Я это.

— Садитесь, друзья, что вы встали? Камо, Камо! Рассказывай давай, рассказывай! — Ленин обратился к Крупской. — Надя, ты нас, конечно, не оставишь голодными. Чем будешь потчевать?

— Миндалем, — улыбнулся Камо. — Мы с Серго лакомимся миндалем.

— Что вы стоите! — сказал Ильич. — Садитесь!

Серго сел, Камо, все еще взволнованный, продолжал стоять.

— Владимир Ильич, позвольте поблагодарить вас за деньги и за внимание, проявленное ко мне. Я знаю, вы были в стесненном положении и сильно заняты, но нашли и для меня время…

— Нашли время! — прервал его Ленин. — А какую ты проделал работу! Я хочу, чтоб ты сам все рассказал, а то узнаешь все со слов других. А они, возможно, что-то не договаривают, что-то преувеличивают, а?

— Рассказывай, учитель! — сказал Серго.

— Опять «учитель»! — рассердился Камо. — Я же просил не называть меня так!

— Владимир Ильич, — сказал Серго, — Камо обижается, когда я называю его учителем: дескать, я всего на четыре года старше тебя, какой из меня учитель? Но ведь он научил меня революции.

— Научил революции? Интересно!

— Это было в девятьсот третьем году, Владимир Ильич, — сказал Серго, — я ходил к Камо в типографию за листовками, распространял их. Я был наслышан о нем, но не был знаком, и постоянно интересовался этим смелым печатником. Я видел его то в одежде грузинского князя, то кинто, то прачки. Однажды он спросил у ребят: «Кто этот худющий черноглазый парнишка с этакими кустистыми бровями да изящными усами?» Ему ответили, что это имеретинец Гиго Орджоникидзе. «Бойкий, видать, парнишка», — сказал он нашим товарищам. Когда я в очередной раз пришел за листовками, он задержал меня: «Послушай, пострел, я беру тебя к себе в помощники». Мне не понравился его самоуверенный тон, и я, чтоб не остаться в долгу, ответил: «К кому в помощники: князю или прачке?» Он рассердился: «Мальчишка, когда-нибудь за дерзость тебе отрежут уши!»

— Я почувствовал, что обидел его, — Камо перебил Серго, — смягчился и сказал: ладно уж, давай руку, помиримся. Я — Камо.

Ильич улыбался:

— А дальше?

— Он пользовался авторитетом, уважением, я был пленен им, — сказал Серго. — Мы помирились, и он повел меня в императорский театр разбросать листовки. На сцене показывали «Ромео и Джульетту», в зале сидел «цвет» городского общества. Это и стало первым уроком в моем обучении…