Иоанна Ольчак-Роникер - В саду памяти

Сегодня трудно представить, сколь болезненным был этот процесс расправы со своими корнями. Сколько надо было стерпеть унижений на пути полонизации! А сколько в этом восхождении на вершину скользкой, точно лед, горы понести потерь, совершая недопустимое в отношении тех, с кем порывали! Какую проявлять нетерпимость! И какие должны были там роиться комплексы, предвзятости, сожаления! Интересно, сколько ступеней на этой воображаемой социальной лестнице отделяло говорившего еще с еврейским акцентом Элиаса Мортковича, спрятанного подальше от людских глаз в конторе, от Юлиана Тувима — поэта, уже совершенно «одомашнившегося в польской отчизне», твердым шагом ступавшего в окружении влюбленных в него поклонниц к «синему кабинету» Якуба Мортковича, чтобы обсудить книжное оформление «Танцующего Сократа»?

Сестра моего деда — славная, лучистая Эдзя, которую я прекрасно помню, поднялась, видимо, выше отца по этой лестнице. По профессии зубной врач, она, похоже, работать захотела именно в фирме брата. Пухленькая, розовощекая и всегда улыбающаяся, она обслуживала клиентов за прилавком. В 1939 году она поехала в Америку к брату Самуэлю. Останься она в Польше, погибла бы, как и проживавшие тогда в Лодзи ее сестра и братья: Хеля, Михал, Олесь…

Но то, чему суждено случиться, еще далеко. И панна Янина ведет с молодым банковским служащим изысканные разговоры об искусстве и жизненных идеалах. О любовных признаниях пока и речи нет. Да к тому же он слишком застенчив, а ей еще хочется продлить удовольствие и пожить в воображении сентиментальными письмами к поэту из Кракова. Из чувственного усыпления ее выведет шок, подобный, наверное, тому, который нам всем пришлось пережить спустя восемьдесять с лишним лет[42].

23 декабря 1899 года, накануне рождественских праздников, царское правительство арестовало в Варшаве несколько десятков лиц из кругов прогрессивной интеллигенции, которые занимались международной конспиративной деятельностью. В тюрьму попали Людвик Кшывицкий и Адам Марбург, читавшие лекции в Летучем университете, писатели и общественные деятели — Януш Корчак[43], Стефания Семполовская[44], а также Макс Горвиц и становившийся все более милым сердцу Янины молодой банковский служащий Якуб Морткович.

Аресты были связаны со скандалом, возникшем вокруг деятельности бесплатных читален Варшавского благотворительного общества — ВБО. Конфликт, при котором стерлись различия между противоположными идеологическими тенденциями, перерос, как это часто бывает, в отвратительную аферу, когда вместо подлинных аргументов в ход пускают в полемике оскорбления, клевету и доносы.

Деятели ВБО были представителями консервативно-клерикальной среды, по их мнению, существующие для варшавской бедноты вот уже более сорока лет читальни должны были содержать в своих библиотеках исключительно религиозно-морализаторскую литературу, учившую бедняков терпению, признательности и смирению.

Когда в 1892 году на работу в читальни пришла молодежь из интеллигенции, она была поражена прямолинейным содержанием этих книгохранилищ. Специально созданная комиссия по каталогам составила список действительно ценных книг, служивших интеллектуальному развитию, — ими и начали постепенно заполняться библиотеки. Для этих целей ежегодный фонд официально начислял сорок пять рублей. Деньги для закупки книг складывались, кроме того, из благотворительных сборов, а также пожертвований богатых меценатов.

Студенты и девушки из интеллигентных семей и мещанства, учителя, известные и безымянные энтузиасты своего дела во время воскресных дежурств в беднейших районах города распространяли среди польских и еврейских рабочих Сенкевича, Жеромского, Пруса, Бальзака, Гюго, Дюма, а взамен ханжеским брошюркам предлагали книги, популяризирующие науку, теорию Дарвина, проблемы экономики и наряду с ними социалистическую литературу.

Будучи председателем ВБО, князь Михал Радзивилл, встревоженный возникшими в клерикальных сферах доносами о возмутительной порче народа, распорядился создать церковную инспекцию по проверке книг в читальнях. Комиссия обнаружила немало «непотребных» книг, находившихся в списках запрещенной костелами литературы. Дело это раздула крайне правая пресса. Газеты «Пшеглёнд Католицкий» и «Роля» не скупились в выражениях. Они не только кинулись спасать общественное мнение, но и как могли ставили царскую власть в известность о деятельности «жидо-масонской клики безродных, которые ведут в читальнях подрывную работу, распространяя книги, не дозволенные цензурой и клеймившиеся Костелом». Членов Комиссии по каталогам здесь открыто называли «духовными сынами большой революции и коммуны».

Реагируя на донос, князь Радзивилл вынес генерал-губернатору князю Имеретинскому предупреждение, запрещающее в читальнях деятельность тех, кто пропагандирует среди читателей атеизм и нигилизм. Вследствие этих доносов царские власти устроили ревизию всех читален. Ничего запретного найдено не было. Тогда «Роля» громогласно заявила, что в преддверии ревизии по ночам из помещений библиотек корзинами выносилась запрещенная литература. Это невиданное доселе предательство народной солидарности в угоду поработителям вызвало всеобщее возмущение. Даже правая пресса осудила подобную подлость и низость. Но это уже ничем помочь не могло. Пошли аресты варшавских «непокорных».

В память врезался тот день, лишь числа не могу вспомнить, когда, узнав, что узников будут перевозить из Павяка в X Павильон в Цитадели, я с утра пораньше заняла на улице Павой место у окошка тюремных ворот. Сегодня кажется странным, что никто из чрезмерно усердствующих городовых и околоточных мне этого не запретил. Дождалась выхода узников, которых посадили в кареты, стоявшие на большом дворе тюрьмы. Отлично вижу спокойную позу хорошо владевшего собой Макса и фигуру Мортковича в светлой бельгийской пелерине с фотоаппаратом через плечо, — пишет бабушка.

Так начался 1900 год. Макс ожидал приговора в X Павильоне. Якуба Мортковича сослали на Кавказ. В первый, но не в последний раз действительность жестоко вмешивается в жизнь Янины. Конец танцевальным вечеринкам, посещениям магазинов мод, прогулкам по Уяздовским аллеям. Конец и занятиям в читальнях, ибо их больше нет. По распоряжению царских властей они объединены отныне в один центр, подчиняющийся церковному руководству Благотворительного общества. Нет и лекций в Летучем университете — преподаватели в тюрьме. Утратила свою прелесть и волнующая переписка с краковским поэтом.