Владимир Дьяков - Ярослав Домбровский

Полный список организации хранился в глубокой тайне, и знали о нем, вероятно, только Потебня и Домбровский. Часть списка попала несколько позже в записную книжку Огарева, а полностью он не сохранился. Попытка воссоздать его по имеющимся данным и проанализировать ç персональной и количественной точки зрения дала весьма любопытные результаты. Выяснилось, например, что численность кружков в частях колеблется от 5–6 до 30–40 человек, причем типичным является кружок в 8—10 участников. Поручики, штабс-капитаны и капитаны в возрасте не моложе 24–25 лет и имеющие не менее чем пятилетнюю выслугу лет в офицерских чинах, составляли во всей организации примерно половину, а среди ее актива — 70 процентов. Почти две трети участников организации были воспитанниками петербургских военно-учебных заведений.

Среди своих знакомых, далеких от революционного подполья, Домбровскому не раз приходилось слышать утверждение о том, что всякие оппозиционные Кружки являются не чем иным, как только Польскими происками. Между тем он был поляком, Потебня — украинцем, Арнгольдт из 4-го стрелкового батальона — латышом, а в 6-м батальоне кружок состоял почти сплошь из русских. В других кружках были белорусы и литовцы, прибалтийские немцы и татары, русские и украинцы. Поляки составляли немногим больше половины во всем списке и примерно одну треть среди актива организации, внесенного в записную книжку Огарева. Подсчеты относительно сословной принадлежности и имущественного положения участников кружков показали, что организация на девять десятых состояла из дворянских детей, но почти все они были из тех, кто лично не владел недвижимым имуществом и даже не мог надеяться на наследство, поскольку и их родные либо вовсе не владели недвижимостью, либо владели очень маленькими имениями. По существу, они были такими же бедняками, как любой из варшавских ремесленников.

Возглавляя городскую организацию и входя в руководящий центр Комитета русских офицеров в Польше, Домбровский стал связующим звеном между ними. В то же время он сохранял связи с участниками петербургских кружков, содействуя их связям с подпольными организациями в Польше.

Вести из Петербурга Домбровский получал часто. Вскоре после приезда в Варшаву он получил от Варавского то письмо, в котором говорилось о разногласиях между Л. Звеждовским и Ф. Далевским. «Вследствие этого, — писал Варавский, — куда бы я ни был назначен, поеду через Вильно с целью подробного разузнания о всем, тем более что сам Людвик писал ко мне, чтобы я непременно приехал».

В марте 1862 года газета «Северная пчела» опубликовала, а вскоре и «Колокол» перепечатал письмо 106 офицеров разных родов войск к редактору «Военного сборника» П. К. Менькову с протестом против опубликованной им статьи флигель-адъютанта князя Эмиля Витгенштейна «Кавалерийские очерки», в которой защищались телесные наказания в армии. «…Витгенштейн, — говорилось в письме, — обдумывал, написал и напечатал свои взгляды по-немецки. До него, следовательно, нам дела нет, но нам неприятно видеть, что дикие суждения о том, что нужно и чего не нужно русскому офицеру и солдату, переводятся и находят место в журнале, которого редакция вверена Вам, милостивый государь, конечно, не для того, чтобы распространять в нашем военном сословии невежество и проводить взгляды, доказывающие возмутительное непонимание духа русского солдата и потребностей общества». Письмо это, несомненно, привлекшее внимание Домбровского, по вполне понятным причинам было напечатано без подписей. А среди подписавших письмо, как показывает его оригинал, обнаруженный недавно среди секретных бумаг царского военного министерства, было очень много знакомых и друзей Домбровского, его соратников по петербургским военным кружкам. Подготовили текст и собирали подписи активные участники кружка генштабистов И. Фатеев, М. Фелькнер, Н. Козлов, В. Нарбут и Н. Рошковский. Организованное ими коллективное выступление встало в ряд с «историей» в Инженерной академии; это была одна из тех акций, с помощью которых революционные кружки вербовали новых членов и осуществляли их идейно-политическую закалку.

Еще до отъезда Домбровского из Петербурга там разошлась по рукам прокламация «К солдатам», написанная Шелгуновым. В конце апреля 1862 года Домбровский мог если не получить экземпляр, то, во всяком случае, услышать о прокламации «Офицеры!», которая печаталась в Петербурге и распространялась главным образом в столичном гарнизоне. «Жизнь России, — говорилось в прокламации, — невозможна без коренных реформ. Правительство само это сознало; оно даже приступило к ним и струсило. Эгоистическое, не любящее России, оно втягивает государство с пути реформ в путь революционный […]. Столкновение между правительством, упорствующим остановить жизнь России, и силою этой жизни — неизбежно […]. Офицеры, подумайте о времени, которое мы переживаем, подумайте о бедном угнетенном народе, о нашей жалкой родине». Автор прокламации не установлен, но подозревался в составлении текста Аргамаков, подписавший протест против телесных наказаний; печаталась же и распространялась прокламация при участии лиц, тесно связанных с кружком генштабистов и другими военными кружками.

Через Сераковского и своих петербургских друзей или непосредственно Домбровский поддерживал постоянные контакты с революционным подпольем в Москва, Вильно, Киеве. Иногда приходили письма от друзей и единомышленников из Казани, Перми, Саратова, Нижнего Новгорода, Астрахани. Переписывался Домбровский не только с поляками, его связи не были ограничены военной средой. Революционное тайное общество всероссийского масштаба — «Земля и воля» — складывалось, росло и крепло у него на глазах. Домбровский прекрасно знал, что недовольство существующими порядками зреет в России, что русские революционеры ждут взрыва и готовятся к тому, чтобы использовать его для свержения самодержавия и окончательной ликвидации крепостничества. Среди руководителей варшавских конспиративных организаций весной 1862 года не было, пожалуй, другого такого деятеля, который бы так же хорошо, как Домбровский, был информирован о положении во всей Российской империи, который бы так же хорошо понимал, что успех революции возможен только в том случае; если выступление состоится одновременно и в Польше и в России, если польские и русские революционеры будут помогать друг другу. «Русские, — доказывал он своим соратникам в ЦНК, — также хотят свободы, хотят сбросить ярмо ненавистного им царизма. Мы должны действовать вместе с ними, и мы достигнем осуществления наших надежд в не столь далеком будущем».