Ким Сен - В водовороте века. Мемуары. Том 1

Я отправился из Бадаогоу в последний день января по лунному календарю (16 марта по солнечному календарю). С утра злилась вьюга, бушевал вихрь. В тот день мои товарищи, жившие в Бадаогоу, провожали меня до местечка южнее Хучхана — до 30 ли, переправившись через реку Амнок. Они так участливо сопутствовали мне, готовые быть со мною хоть всю дорогу. Я с трудом уговорил их, чтобы они вернулись домой.

В дороге шумными волнами нахлынули на меня разные мысли. Из тысячи ли, что мне предстояло преодолеть, более пятисот были крутые горы и вершины, куда почти не ступала нога человеческая. Одному перейти через эти крутые горы было не легко. В лесах, раскинувшихся по сторонам тропинки от Хучхана до Канге, среди бела дня рыскали хищные звери.

Сколько бед натерпелся я тогда, преодолевая этот путь! Да еще как измучился, когда переходил перевалы Чик и Кэ (Менмун). Целый день переходил перевал Огасан. Конца не было видно этим перевалам. Перейдешь один, ждали новые.

Когда перешел перевал Огасан, ноги отекли. К счастью, у подножия перевала встретился с одним добрым стариком. Он, усадив меня, прижег спичками ступни ног моих.

После перевала Огасан через Вольтхан прошел Хвапхен, Хыксу, Канге, Сонган, Чончхон, Коин, Чхоньун, Хичхон, Хянсан, Кучжан и достиг Кэчхона. А оттуда уж поездом ехал до Мангендэ.

В направлении от Кэчхона до Синанчжу пролегала узкоколейка, по которой ходил простой поезд с паровозом английского производства «Никиша». От Синанчжу до Пхеньяна была уже ширококолейка, как и сейчас. Проездной билет от Кэчхона до Пхеньяна стоил 1 вону 90 чон.

Среди тех, с кем я встречался на пути в тысячу ли, было много добрых людей. Однажды я нанял сани у одного крестьянина: у меня сильно болели ноги. Прощаясь с ним, я предложил ему деньги за то, что он так мне помог в дороге, он же не только отказался от такой платы, но, наоборот, на эти деньги купил мне тянучку.

Не забыть мне и хозяина постоялого двора в Канге. Я пришел в этот город поздно вечером, зашел на постоялый двор, он сам вышел за ворота и радушно принял меня. Он был невысокого роста, в корейских штанах и куртке, волосы пострижены под польку. Он был вежлив и общителен. Получил, говорит, телеграмму от моего отца и ждал меня.

И бабушка постоялого двора очень радовалась моему приходу. Она уважала моего отца, звала его «господин Ким», встретила меня будто своего родного внучка, говоря:

— Четыре года тому назад, когда ты уехал вместе с твоим отцом в Чунган, ты был совсем еще малышом, а сегодня вон уж как вырос!

Бабушка пожарила заранее приготовленную говяжью грудинку, испекла селедку и кормила ими только меня, не дав и кусочка своим детям. Ночью дали мне новое одеяло. Они со всей искренностью относились ко мне, как к самому желанному гостю.

Утром я пошел на почту и по наказу отца послал телеграмму родителям в Бадаогоу. Каждый слог в тексте телеграммы стоил 3 чоны, а в случае, когда в тексте будет больше 6 слогов, брали еще по одной чоне больше за каждый слог, и я написал на бланке 6 слогов, т. е. знаков: «кан ге му са то чхак» («Благополучно прибыл в Канге» — ред.).

На следующий день хозяин постоялого двора сходил в автопарк, чтобы помочь мне уехать на машине. Вернулся и сказал, что машину-то заказали, но из-за аварии ее придется задержаться здесь еще дней на десяток, велел оставаться в его доме, как у своих родных, не стесняясь. Я был очень благодарен ему за его добрые услуги, но надо было торопиться, ждать-то мне было некогда. Тогда он больше не стал меня уговаривать, подарил мне две пары соломенных лаптей, подыскал для меня ямщика, идущего в направлении перевала Кэ.

Таким же был и хозяин гостиницы «Сосон», находившейся напротив Кэчхонского вокзала. Остановясь в этой гостинице, я заказал кашу — по 15 чон за миску. Кашу в гостинице разделяли по сортам. Самая дешевая стоила 15 чон. Но хозяин гостиницы, не считаясь с этим, подавал мне кашу 50-чоновую. Я отказывался: у меня нет таких денег, но он настаивал — давай кушай, и денег с меня не брали.

Ночью в гостинице выдавали мягкую подстилку и по два шерстяных одеяла, брали за это примерно 50 чон. Я подсчитывал имевшиеся у меня денежки — роскошествовать было мне невмоготу, зачем мне брать по два одеяла? И я просил только одно. Но хозяин и на этот раз не брал с меня деньги, а, выдав два одеяла, говорил:

— Все гости берут подстилку и по два одеяла, нельзя же обделять тебя.

Хотя корейцы и влачили рабскую жизнь, будучи лишенными Родины, но они свято хранили свою природную доброту и человечность, прекрасные нравы и обычаи, передаваемые от предков поколениями. И делалось это испокон веков. Еще и в начале нашего столетия в нашей стране многие ездили и без денег. Гостей, приезжавших в свои дома или края, и кормили, и отводили им ночлег, не требуя платы. Таковы были древние обычаи Кореи. Таким обычаям очень завидовали и люди Запада. И я, пройдя тысячу ли, твердо убедился в том, что корейская нация — это люди доброй души и высокой морали.

И хозяин гостиницы «Сосон», как и хозяева постоялого двора в Канге и трактира в Чунгане, находился под руководством и влиянием моего отца. Везде и всюду у него были такие единомышленники и близкие друзья. В этом убедился я и тогда, когда уехал в Чунган еще семилетним мальчишкой.

Встречаясь с теми, кто принимал нашу семью и заботился о ней как о своих кровных родных, я думал: когда же мой отец успел сблизиться со столь многочисленными друзьями, какой далекий путь проделал он ради приобретения таких товарищей!

Друзья у него были везде, и он даже на чужбине пользовался их помощью и поддержкой. И мне оказывали они большую помощь.

Из воспоминаний того времени, когда я прошел тысячу ли, до сих пор не исчез из моей памяти город Канге. В этом городе, где 4 года тому назад горели в домах светильники, загорелся вдруг яркий электрический свет. Жители Канге радовались, что проведено электричество, но мне было грустно и тяжело при виде улиц его, где наплывал, как вал нечистот, японский образ жизни, такой чуждый нам.

Глубоко запал мне в сердце истинный смысл пламенных слов отца: «знать Корею», которые высказал он, отправляя меня в Корею. Глубоко вникая в суть его слов, я внимательно следил за трагической судьбой Родины.

Для меня путь в тысячу ли был своего рода большой школой, учившей меня знать Корею, знать наш народ.

К вечеру, 29 марта 1923 года, на 14-й день после ухода из Бадаогоу, пришел я в Мангендэ, вошел во двор родного дома.

Бабушка, прявшая на прялке в передней комнате, выскочила во двор в одних носках и рывком обняла меня.