Максим Ларсонс - В советском лабиринте. Эпизоды и силуэты

Обыскавший его досмотрщик нашел у него в галстуке английскую пятифунтовую кредитку. Это было уже плохо. Но гораздо хуже могла кончиться история с его калошами.

В. Т. вложил в свои калоши, которые ему стали широки, старую бумагу. Эти обрывки бумаги были вынуты досмотрщиком, тщательно расправлены и поодиночке просмотрены. К ужасу В. Т. на одном из этих клочков досмотрщик прочел слова: «Патронов… 156».

«Что это Вы, гражданин, провозом оружия занимаетесь?» спросил он В. Т. грозным голосом.

В. Т. вырвал из рук досмотрщика клочок бумаги и прочел с бьющимся сердцем дальше: «планшайбы, суппорты и т. д.» Переведя дух он вернул ему бумажку со словами:

«А Вы, товарищ, оружие с токарными станками путаете, ведь это список инструментов слесарной мастерской».

Досмотрщик все еще не доверял и продолжал освидетельствование. В своем рвении найти в нижней части тела яко бы скрытые бриллианты, он был настолько груб, что В. Т. насилу удержался от того, чтобы не дать ему по физиономии.

Положение было очень неприятно. Р. Л. и я ни в коем случае не могли допустить, чтобы В. Т. и его жену из-за этого задержали на границе, ибо пограничный комиссар был всемогущ на своей станции и мог делать все, что он хотел. Поэтому мы обратились к нему, указали ему на удостоверение Зиновьева, протестовали самым энергичным образом против обыска, посвятили его в советско-служебный характер нашей поездки и просили его избавить нас от дальнейших освидетельствований.

Но пограничный комиссар не уступал.

«Здесь я распоряжаюсь, а никто другой. Пускай Зиновьев в Питере распоряжается. Кроме того, в Зиновьевском удостоверении только сказано, чтобы предъявителям сего, проезжающим австрийцам, оказывалось всякое содействие и помощь. А о том, чтобы их самих и багаж не обыскивали, об этом нет ни слова».

Наша беседа ничего хорошего не обещала. Вдруг я вспомнил, что у Р. Л. есть с собой мандат от «Главбума» (Главного управления бумажной промышленности), в котором официально подтверждалось данное ему служебное поручение и в конце коего имелась пометка, что находящийся при нем багаж не подлежит осмотру. Я попросил этот документ у Р. Л. и представил его пограничному комиссару.

«Вам Зиновьевского удостоверения, очевидно, недостаточно, ну так вот Вам московский мандат. Вы видите, что дело идет об очень важной служебной командировке заграницу, а Вы нам палки в колеса вставляете».

Пограничный комиссар внимательно прочел документ и возразил:

«Почему же Вы мне сразу не показали этой бумаги, ведь здесь ясно написано, что багаж осмотру не подлежит. Это совсем другое дело».

Я, конечно, не пустился с ним в рассуждения и не пытался ему доказывать, что удостоверение Зиновьева несравненно более важный документ, чем мандат Главбума. Но цель была достигнута. Пограничный комиссар распорядился, чтобы ни нас, ни наш багаж обыску больше не подвергали, и нас больше уже действительно не беспокоили.

У прочих пассажиров были конфискованы все взятые с собой золотые и серебряные вещи, так как по закону разрешалось вывозить из страны только весьма незначительное количество золота и серебра в виде монет и различных изделий. Такая же судьба постигла и норвежского адвоката П. из Осло, который на короткое время поехал в Россию для изучения условий советской жизни. У него был с собой целый серебряный прибор и прочие предметы, которые он вынужден был оставить на границе. Он очень энергично протестовал против этого, но ничего не помогло.

На всякий случай мы взяли с собой до Белоострова моего прежнего секретаря тов. Л. Г., который держал при себе все наши русские паспорта, официальные документы и служебные мандаты. Мы должны были считаться с возможностью, что финские власти, несмотря ни на что, все-таки нас не пропустят, и тогда мы не сможем беспрепятственно вернуться в Россию. Я приказал Г., чтобы он ждал с нашими документами 24 часа на станции Белоостров. Если мы по истечении этого времени не вернемся, то это будет доказательством того, что наше путешествие идет гладко.

Наконец, в 4 ч, после обеда, осмотр багажа и пассажиров пришел к концу, и мы могли перешагнуть границу. Финско-русская граница проходила по реке Сестре. Речка эта была очень узенькая, около 7 метров в ширину, через нее перекинут был простой деревянный мост. Железнодорожное сообщение между русской пограничной станцией Белоостров и лежащей в двух километрах на финской территории станцией Раайоки было прервано. Пассажиры должны были были пройти эти два километра пешком, через деревянный мост. Багаж везли на санях.

Мы двинулись в путь в 4 часа после обеда, до наступления темноты, и дошли до деревянного моста. Во главе шел швейцарский посол Жюно. На мосту стояли представители финского правительства, которые сердечно приветствовали швейцарского посла и выразили радость по случаю благополучного вступления его на финскую территорию. Нас всех начали выкликать поименно и пропускать поодиночке через мост. Карл Моор вне себя от злости должен был остаться в Белоострове, так как бумаги его спутницы не были вполне в порядке. Бронский, который уже стоял со своим багажом на мосту, по неизвестной мне причине также остался.

Безумная радость овладела швейцарцами и другими пассажирами, когда они очутились на финской территории. Они смеялись, шутили и держали себя так, как будто бы с них гора свалилась. После длительного перехода по снежному полю мы добрались до станции Раайоки!

На этой сверкающей чистотой станции мы перешли в руки финнов. Наш багаж был подвергнут поверхностному осмотру, искали, главным образом, коммунистическую литературу. Такого обыска вряд ли должен был опасаться кто-либо из пассажиров, и, действительно, осмотр очень быстро закончился.

До отхода поезда у нас еще было несколько часов. Мы жадно набросились на бутерброды с ветчиной и сыром, которые продавались в станционном буфете. Таких лакомств мы уже давно не видали.

В ожидании поезда Р. Л. гулял по вокзалу. К нему подошел господин, посмотрел ему внимательно в лицо и вдруг заговорил[10]:

«Ваше Превосходительство, Родион Матвеевич, Вы ли это! Как поживаете, как здоровье?»

Р. Л. вступил с ним в разговор, хотя и весьма неохотно. Оказывается, это был финский купец, знавший Р. Л. и по Петербургу, по службе в Министерстве торговли, и по дачной жизни, так как они оба были соседями по дачам в финском морском курорте Териоки. Что касается цели своей заграничной поездки, то Р. Л. пытался отговориться общими фразами. В России мол стало тяжело жить, поэтому он едет к своим друзьям заграницу. Но финн обнаружил весьма настойчивое любопытство. Он расспрашивал Р. Л. о том, как ему удалось проскользнуть через границу в Белоострове, так как он много наслышался об ужасах, которые проделывались красноармейцами над русскими, бежавшими через границу, в особенности над теми, которые занимали высокие посты в царское время. Он спросил Р. Л.: