Пол Теру - Старый патагонский экспресс

Я вышел на привокзальную площадь и купил местную газету и четыре банана. Остальные пассажиры запасались свежими выпусками комиксов. Вернувшись на платформу и ожидая отправления поезда, я заметил, что давешняя зеленоглазая девушка держит только что купленный журнал. Когда я увидел, что это комиксы, все мое очарование ею развеялось без следа: у меня не вяжется с комиксами образ красивой женщины. Но у старухи ничего в руках не было. Может быть, зеленоглазка держит комиксы, купленные для старухи? Я снова почувствовал, как во мне проснулся интерес, и подобрался к ним поближе.

— Ночью было очень холодно.

Девушка промолчала.

— В этом поезде не работает отопление, — отозвалась старуха.

— Ну, по крайней мере, сейчас тепло, — сказал я, обращаясь к девушке.

Девушка скатала выпуск комиксов в трубку и сжала его изо всех сил.

— Вы необычно чисто говорите по-английски, — сказала старуха. — Жаль, что я не училась у вас английскому языку. Наверное, сейчас мне уже поздно учиться! — Она одарила меня игривым взором поверх манто и вернулась в вагон. Девушка тут же последовала за ней, аккуратно поддержав подол старухиного платья, чтобы он не запачкался о ступеньки.

Дама в шубе из искусственного леопарда также прогуливалась по перрону. Она держала в руках неизменный выпуск комиксов. Она улыбнулась мне и сказала:

— А вы американец. Я не ошиблась?

— Да, из Массачусетса.

— Это так далеко!

— А еду я еще дальше, — на данный момент мое путешествие продолжалось всего лишь шесть дней, и каждый раз, стоило мне подумать, как далеко еще до Патагонии, меня охватывало нетерпение.

— В Мехико?

— Да, а потом в Гватемалу, Панаму, Перу… — Я заставил себя замолчать. Мне показалось плохой приметой заранее рассуждать о конечной цели путешествия.

— Я никогда не была в Центральной Америке, — сказала она.

— А в Южной Америке?

— Ни разу. Но ведь Перу — это в Центральной Америке, верно? Рядом с Венесуэлой?

— Вряд ли.

— И долго вы собираетесь путешествовать? — покачала головой она.

— Два месяца, может быть, больше.

— Батюшки! Вот уж насмотритесь всякого!

Раздался свисток. Мы поспешили в вагон.

— Два месяца отпуска! — воскликнула она. — Хорошо бы мне иметь такую работу. И чем же вы занимаетесь?

— Я учитель.

— Значит, вам повезло.

— Это верно.

В своем купе я развернул местную газету и на первой полосе увидел фотографию судна, тонущего в гавани Бостона, и заголовок: «Хаос и смерть — последствия ужасного урагана в США». Статья оказалась на редкость мрачной: почти метровый слой снега в Бостоне, десятки погибших, перебои с электричеством, погрузившие во тьму целый город, — один из самых жестоких ураганов за всю историю Бостона. Это заставило меня почувствовать себя дезертиром, без вины виноватым в том, что я так удачно избежал хаоса и смерти, вовремя усевшись на поезд, везущий меня в южные страны. Я отложил газету и посмотрел в окно. На ярко-зеленой лужайке паслись козы, и маленький пастушок дремал в тени дерева. Солнце сияло на безоблачном небе. В отдалении виднелись развалины заброшенного серебряного рудника, и дикая желтая пустыня в обрамлении скалистых холмов, и похожие на юкку кусты, из которых гонят текилу, и кактусы совершенно невообразимой формы: как будто распухшие стволы деревьев, на которых зреют теннисные мячики, или связки кинжалов, или куски водопроводных труб.

В течение следующего получаса я читал о снегопаде, и время от времени — между абзацами или переворачивая страницы — я поднимал взгляд, и он падал то на человека, пахавшего пыль ручным плугом с двумя рукоятками, то на женщин, стоявших на коленях на берегу реки и полоскавших белье, то на мальчишку, катившего тележку с дровами. И снова я возвращался к статье: «Машины, брошенные на дороге… В больницу поступили пациенты с сердечными приступами… Из-за обледенения и заносов перекрыты трассы…»

Я услышал мелодичный перезвон. Это стюард из ресторана шел по проходу и тряс свой колокольчик, восклицая:

— Ланч! Первый звонок на ланч!

Ланч и утренняя газета в «Ацтекском орле»: лучшего и пожелать было трудно. Облачко теплых испарений лежало над полями, зеленевшими первыми всходами посевов, и здесь уже было так жарко, что наш поезд был единственным движущимся предметом, насколько хватало глаз. Ни рабочих на поле, ни женщин у реки, хотя там все еще стояли их корыта. Мы проехали Куэретаро, где был расстрелян Максимилиан, и здесь суровые мексиканцы провожали наш поезд самыми грозными взглядами со своих крылечек. Они совершенно не походили на сверкавших золотыми зубами комиков из Нуэво-Ларедо. Выглядывавшие из тени домов лица под широкими сомбреро не сулили нам ничего хорошего. За стенами их домов практически невозможно было найти тень, и в этот удушливый полдень улицы словно вымерли. Вскоре мы пересекли границу полупустыни и набрали очень большую скорость, и сквозь дымку испарений на горизонте я различил тонкие контуры Сиерра-Мадре-Ориентал. В центре этой обширной выжженной солнцем равнины был привязан к тощему дереву маленький ослик: совершенно неподвижное создание, укрывшееся в жалком островке тени.

Ланч закончился. Трое официантов и повар дремали, приткнувшись за угловым столиком. Я как раз встал и двинулся по проходу, чтобы вернуться к себе в вагон, как вдруг едва не упал от неожиданного толчка. От резкой остановки поезда со столов попадали солонки и перечницы.

— Еще один бычок, — пробормотал официант, приоткрыв один глаз. — Конец ему пришел, это точно.

«Ацтекский орел» карабкался по склонам Сьерро-Района, гористой местности, поросшей жестким кустарником. Он так медленно тащился по горным серпантинам, что можно было успеть спуститься из вагона и нарвать букет полевых цветов. Зато на спуске мы снова развили приличную скорость, и, когда я вышел из купе подышать свежим воздухом, колеса отплясывали на стыках рельсов настоящую румбу. В высокогорье было прохладнее, дымка исчезла, и я мог любоваться зелено-голубыми долинами на удалении в несколько десятков миль. Дорога виляла самым причудливым образом, и с каждым ее поворотом передо мной открывался совершенно новый вид: то это была горная долина, то цепочка зазубренных вершин, то возделанное поле с высокими пышными деревьями по берегам пенистых ручьев, а то и голые скалистые обрывы и ущелья. Деревья были эвкалиптами, а сам вид почему-то напоминал мне Африку с ее бесконечными нагромождениями скал на огромных пространствах.

Маленькая станция «Хуичапан» была совершенно безлюдна. Никто не садился и никто не сходил с поезда, и только стрелочник со своим неизменным флажком отметил наше прибытие. Здесь, как и в других местах, выстиранное утром белье сушилось по мексиканским обычаям: насаженное на колючие кактусы, превратившиеся от этого в чучела в чистых лохмотьях. Поезд внес некоторое оживление в атмосферу этого места, но едва мы отъехали, и душное запустение снова вернулось на маленькую платформу: пыль осела на прежнее место, а кактусы замерли в нелепых позах, словно призраки отставших от поезда пассажиров.