Воспоминания - Анна Александровна Вырубова

Обедала я в поезде их величеств и проехала с ними несколько станций.

В конце июня я вернулась в Царское Село и снова принялась за работу в своем лазарете. Лето было очень жаркое, но государыня продолжала свою неутомимую деятельность. В лазарете, к сожалению, слишком привыкли к частым посещениям государыни – некоторые офицеры стали держать себя в ее присутствии развязно. Ее величество этого не замечала: когда я несколько раз просила ее ездить туда реже и лучше посещать учреждения в столице, государыня сердилась.

Атмосфера в городе сгущалась, слухи и клевета на государыню стали принимать чудовищные размеры, но их величества, и в особенности государь, продолжали не придавать им никакого значения и относились к этим слухам с полным презрением, не замечая грозящей опасности. Я сознавала, что все, что говорилось против меня, против Распутина или министров – говорилось против их величеств, но молчала. Родители мои тоже понимали, насколько серьезно положение; моя бедная мать получила два дерзких письма, одно от княжны Голицыной, свояченицы М.В.Родзянки, второе от некой г-жи Тимашевой. Первая писала, что стыдится показаться с моей матерью на улице, чтобы люди не подумали, будто и она принадлежит к «немецкому шпионажу». Родители мои в то время жили в Териоках, и я их изредка навещала.

Единственно, где я забывалась – это в моем лазарете, который был переполнен. Мы купили клочок земли и стали сооружать деревянные бараки, выписанные из Финляндии. Я проводила у этих новых построек целые часы. Многие жертвовали деньги на это доброе дело, но, как я уже писала, и здесь злоба и зависть не оставляли меня: люди думали, вероятно, что их величества дают мне огромные суммы на лазарет. Лично государь мне пожертвовал двадцать тысяч рублей. Ее величество денег не пожертвовала, а подарила церковную утварь в походную церковь. Меня мучили всевозможными просьбами, с раннего утра до поздней ночи не давали покоя разными горестями, нуждами и требованиями. И все говорили в один голос: «Ваше одно слово все устроит». Господь свидетель, что я никого не гнала вон, но положение мое было очень трудным. Если я просила за кого-нибудь – то лишь потому, что именно я прошу, скорее отказывали; а убедить в этом бедноту было так же трудно, как уверить ее в том, что у меня нет денег.

К сожалению, я была робка и глупа; и, боясь кого-либо обидеть, принимала и выслушивала всех, кто ко мне обращался, а не гнала, как следовало бы, многих из них прочь. Государыня всегда всем со мной делилась; естественно, что и я, со своей стороны, передавала ей все, что видела и слышала. Этим, разумеется, пользовались, как водится, и недостойные люди; ведь не всякого сразу разберешь.

Была бы я другая, вероятно, врали бы меньше; думаю, мало кого так эксплуатировали и благорасположенные, и враги…

Меня, например, часто упрекают за знакомство с князем М.М.Андронниковым. В действительности он бывал у меня не более чем повсюду в петроградском обществе, куда старался и сумел втереться. Государыне он представлен не был, и если я рассказывала ей о своих разговорах с Андронниковым, то потому лишь, что рассказывала ей все вообще, что приходилось слышать и видеть. Государыня скоро узнала, кто такой Андронников, и запретила принимать его. После этого он стал писать мне отвратительные подметные письма и преследовал своей злобой даже тогда, когда я сидела в Петропавловской крепости.

Помню случай с одной дамой. Придя ко мне, она стала требовать, чтобы я содействовала назначению ее мужа губернатором. Когда я начала убеждать ее, что не могу ничего сделать, она раскричалась и грозила мне отомстить… Как часто я видела на лицах придворных и разных высоких особ злобу и недоброжелательность. Все эти взгляды я всегда замечала и сознавала, что после травли и клеветы, чернившей через меня государыню, иначе быть не может. Настоящей нужде я старалась по мере сил помочь, но сознаюсь: не сделала и половины того, что могла; посидев в тюрьмах, часто голодая и нуждаясь, я каюсь ежечасно, что мало думала о страдании других, – особенно же заключенных: им и калекам хотела бы посвятить жизнь, если Господь приведет когда-либо вернуться на родину.

В жаркие летние дни государыня иногда ездила кататься в Павловск. Она заезжала за мной в коляске; за нами в четырехместном экипаже ехали великие княжны. Ее величество и старшие великие княжны целыми днями не снимали костюмы сестер милосердия. Они выходили из экипажей в отдаленной части Павловского парка и гуляли по лужайкам, собирая полевые цветы. Вспоминаю одну такую прогулку. Мы ехали в Павловск по дороге к участку «Белая береза». Вдруг один из великолепных вороных рысаков захрипел, повалился на бок и тут же околел. Вторая лошадь испугалась и стала биться. Побледневшая императрица вскочила, помогла мне выйти, и мы вернулись в экипаже детей. На меня этот случай произвел тяжелое впечатление. Конюшенное начальство приходило потом извиняться.

В лазаретах в Царском Селе устраивали для раненых всевозможные развлечения и концерты, в которых принимали участие лучшие певцы, рассказчики и т. д. В лихорадочной деятельности на пользу больным и раненым государыня забывала о зловещих слухах, доходивших до нее. В августе из Крыма приехал Гахам Караимский. Он представлялся государыне и бывал несколько раз у наследника, который с восторгом слушал его легенды и сказки. Гахам первым умолял обратить внимание на деятельность сэра Бьюкенена и заговор, который готовился в стенах посольства с его ведома и согласия: караим раньше служил по министерству иностранных дел в Персии и был знаком с политикой англичан. Но государыня верить не хотела. Она отвечала, что это сказки, так как Бьюкенен был доверенным послом английского короля, ее двоюродного брата и нашего союзника. В ужасе она обрывала разговор.

Через несколько дней мы уехали в Ставку навестить государя. Вероятно, все эти именитые иностранцы, проживавшие в Ставке, тоже работали с сэром Бьюкененом. Их было множество: генерал Вильямс со штабом от Англии, генерал Жанен от Франции, генерал Риккель – бельгиец, а также итальянские, сербские и японские генералы и офицеры. Как-то раз после завтрака все они и наши генералы и офицеры штаба толпились в саду, пока их величества совершали «серкль» [круговой обход], разговаривая с приглашенными. Сзади меня иностранные офицеры во время разговора громко обзывали государыню обидными словами и во всеуслышание делали замечания: «Вот она снова приехала к мужу передать последние прошения Распутина», – говорил один. «Свита, – замечал другой, – ненавидит, когда она приезжает; ее приезд означает перемену в