Клаудия Кардинале - Мне повезло

Дочка — это зеркало, в котором отражается мать. Я смотрю на нее и восхищаюсь всем, чем она отличается от меня, — ее жизнеспособностью, смелостью, предприимчивостью. Смотрю на себя и в общем-то собой тоже остаюсь довольна: я смелая, как и она, но более интровертная. Мне приятно сознавать, что мы разные, что ей, в отличие от меня, неведомы, ни скованность, ни ограничения.

Напоминает ли она меня — девочку и подростка? Конечно, напоминает: это еще один подарок, который приносит тебе ребенок. Он и отнимает и возвращает тебе твою молодость. Клаудия напоминает мне тунисскую Клаудию. Она такая же физически крепкая, напористая и ершистая, в пятнадцать лет и улыбка и походка у меня были точно такие, как у нее.

Мои режиссеры

Я никогда не считала себя актрисой. Я просто женщина, наделенная особой восприимчивостью. Я всегда подходила к своим персонажам очень смиренно, стараясь прочувствовать их до глубины и пользуясь при этом только собственными возможностями, то есть не прибегая ни к каким техническим приемам.

Да, я посещала какие-то школы, курсы, но не верила в них — все это меня раздражает и даже немного смешит.

Например, метод Актерской студии… Нет, я не признаю его, не признаю абстрактной игры. Я играю лишь тогда, когда передо мной кинокамера. Мне неинтересно, когда меня вдруг просят изобразить, например, дерево, теряющее листья. Возможно, это подходит тем, кто более благоговейно, чем я, относится к актерскому мастерству, тем, кому и в жизни, и в работе больше нужна вера, чем ирония. Это не мой случай: я люблю погружаться в образ, опираясь на свой собственный жизненный опыт, черпать материал из своей жизни. Я люблю играть, потому что игра дает мне возможность прожить не только свою, но и какие-то другие жизни, другие истории. Но я всегда отталкиваюсь от себя.

Для актерской профессии прежде всего необходимо обладать внутренней силой: ставить перед собой определенную цель и верить, что ты ее достигнешь. Я всегда знала: мне это удается потому, что у меня недюжинная сила воли. И еще я наделена стойкостью, позволяющей мне идти только вперед, не останавливаться и преодолевать любые трудности. Я всегда уверена, что одержу победу. И одерживаю ее…

И еще скажу, что самое главное для успешной работы актера или актрисы — отношения с режиссером. Очень важен своего рода взаимообмен: актер должен понимать, чего именно от него ждет режиссер.

Опыт, накопленный мною в процессе работы над десятками фильмов, показывает, что, если отношения с режиссером сложились хорошо, можно на двести процентов быть уверенным, что фильм удастся. Ну а если отношения с режиссером не сложились, каким бы замечательным ни был сценарий, каким бы расчудесным ни было оформление и прекрасными костюмы, фильм скорее всего получится посредственным.

Кстати о костюмах. Я придаю большое значение еще и тому, как будет одет мой персонаж: одежда помогает мне расстаться с самой собой и войти в образ другого человека. Поэтому я считаю обязательными — еще до начала съемок — репетиции в костюмах. Именно это больше, чем заучивание наизусть реплик, позволяет настроиться на нужный лад: пробы в костюмах помогают мне дистанцироваться от самой себя.

Первым научил меня играть по-настоящему Пьетро Джерми — до его фильма «Проклятая путаница» мои герои получались такими, какими они представлялись мне самой. А в фильме Джерми следовало играть: у меня там была важная драматическая роль. И он взялся за меня, начав с объяснения смысла отдельных сцен.

Пытаясь мне что-нибудь объяснить, он сам как бы входил в образ, но, будучи человеком сдержанным, тратил не очень много слов. Я схватывала все на лету, может, потому, что нас роднили характеры — мы оба были такие замкнутые. Ему, человеку резкому, была совершенно чужда всякая слащавость, и меня это вполне устраивало. Мы чувствовали друг друга и поэтому не нуждались в словах.

На съемках этого фильма, который я считаю превосходным как по сценарию, так и по его воплощению, я начала влюбляться в свою профессию и поняла, как надо вести себя перед кинокамерой, как жестикулировать, как смотреть. Я стала чувствовать камеру, инстинктивно угадывать, правильно или неправильно она установлена на площадке. Под руководством Джерми я впервые осознала, что занимаюсь своим делом, так как поняла, что, если кинокамера поставлена должным образом, я составляю с ней единой целое. Осознала, что объектив — мой друг, мой союзник, и избавилась от скованности.

Трудно найти режиссера, который бы тебя понимал, который мог бы выявить все твои данные. После Джерми то же самое у меня произошло с Валерио Дзурлини.

Дзурлини решил снимать меня в «Девушке с чемоданом» наперекор всеобщему мнению: роль была трудная, а меня еще не считали настоящей актрисой. Но он уперся, так как был совершенно уверен во мне, и говорил, что мне даже играть не надо, поскольку я и есть его персонаж Аида. Он тоже во время съемок не отходил от меня и все объяснял, объяснял историю этой потаскушки, которая влюбляет в себя юношу из хорошей семьи (его роль играл Жак Перрен). Аида и сама в него влюбляется, но он поступает с ней именно как с потаскушкой. А она-то надеялась, что благодаря этой любви ей удастся распрощаться со своим прошлым. Душещипательная история.

Валерио Дзурлини так удалось «вживить» меня в свой персонаж, что по окончании работы над фильмом я уже не знала, кто же я на самом деле. Целую неделю после этого я не выходила из комнаты: мне было так же плохо, как Аиде, и чувствовала я то же, что и она.

Дзурлини очень любил женщин и сам был почти по-женски чувствителен. Он понимал меня с одного взгляда и учил всему, ничего не навязывая.

Он и вправду любил меня, а по окончании работы подарил мне прекрасную картину — Мадонну XIV века, которую я с тех пор повсюду вожу с собой.

Мы виделись с ним перед его смертью. Ему было очень плохо, и жил он один у себя в Риме, в районе Санта-Мария Маджоре. Как-то утром он позвал меня: думаю, он предчувствовал свою близкую кончину и, испытывая ко мне нежность, захотел сказать мне последнее прости.

Помню, как я пришла к нему домой, в квартиру, выходящую окнами на это чудо — базилику Санта-Мария Маджоре. Дзурлини лежал в постели. У него был цирроз печени, но, как говорил Джерми, в действительности он покончил жизнь самоубийством, так как не мог пережить расставания с Жаклин Сассар. Я тоже помню, что этот разрыв и ее отъезд он воспринял как подлинную трагедию.

Валерио Дзурлини лежал в совершенно пустой комнате. Он, подлинный знаток живописи, всю жизнь так дороживший своими картинами, все продал. В комнате стояли только его кровать и ларь.