Григорий Костюковский - Напряженная линия

— Хорошо, посмотрим лошадок твоих.

Рязанов затянулся, закашлялся. Его обветренное красное лицо побагровело еще больше.

— Никудышный табак германский… Один дым… Кашель только с него. Нет ли у вас, товарищ лейтенант, чего-нибудь покрепше?

— Сигары куришь? На вот трофейную.

— Можно и сигары… Экая толстая, — дивился он, — поди на два раза хватит. — Разломил. Рассыпалась. — Вот окаянная, — спрятал в карман. — Разрешите еще. Там у нас на повозке целый мешок табаку, а таких нет.

Приедет, ужотко, Пылаев, он ковать лошадей повел — угощу. — Курил, похваливал:

— Хороша, забористая.

Рязанов рассказывал о себе:

— Я, товарищ лейтенант, в Москве был… В полку связи учился, а как же? Шестовку строил. А на фронте в ездовые определили. Люблю лошадок. В этом батальоне год как.

Посидев с Рязановым, я вышел за ворота. Прислонился к забору и, сдвинув на ухо вымененную у командира хозвзвода кубанку, раскуривал сигару.

Деревенские женщины подходили к колодцу. Катауровцы — так называли располагавшихся рядом с нами артиллеристов по имени давно уже погибшего командира дивизиона Катаурова — доставали им воду и уже называли их Олями, Манями, Катями.

Вверху ползли жидкие облака. Дорога бурела. Цокали о выступавший из-под снега булыжник подковы лошадей — это конники штаба дивизии гарцевали на глянцевитых рысаках. Краснощекий наездник делал стойку на буланом коне, перемахивал через плетень, на скаку хватал с земли шапку.

— Вы с гастролями подальше отселя, — выступил рыжеусый катауровец, — а то разверну пушку и как дуну-у!..

И улица, и люди на ней, и разговоры солдат — все это не говорило о недавно минувших боях… Только далекие-далекие разрывы, смягченные расстоянием и эхом, своими «уу-х!» напоминали о прошлом и настоящем.

Хотелось с жадностью использовать эти часы, когда можно походить во весь рост, не опасаясь пули.

Хотелось насладиться неповторимой свежестью этого дня — предтечи весны.

Я нерешительно полез в сумку и, оглянувшись вокруг, не смотрит ли кто, достал свое бритвенное зеркальце в черном ободке.

Глянули на меня серые, с усталинкой глаза, мальчишеский, слегка вздернутый нос, обветренные губы. Я повернул голову влево, вправо. Какой-то другой стал, старше. На лбу две глубокие линии, к вискам протянулись морщинки…

Но тут же я устыдился: о себе ли думать сейчас? Ведь война…

Я поспешно спрятал зеркальце в карман и ушел за ограду. Подъехал Пылаев. Он стоял на повозке, держа вожжи в руках.

— Тпру! — лихо осадил он, хотя лошади и без того остановились.

— Подковал!

— Опять у нас все по-хорошему, — порадовался Рязанов и, подойдя к коням, тронул коренную саврасую за живот.

— Не знаю, сколько еще проходит.

— Да она, Рязаныч, вот-вот развалится, — засмеялся Пылаев, — насилу доехал…

— Развалится, развалится! — передразнил ездовой.

— Жалостливый! — шепнул мне Пылаев.

После обеда сидели на улице.

— Людей нам дают? — степенно спрашивал Пылаев, скручивая толстую папиросу из раскрошенной сигары, преподнесенной ему Рязановым.

— Будем подбирать в ротах.

— Надо Белкина взять из второй роты. В связи был. Понимает.

— Возьмем Белкина.

Пошли в роту. Пылаев указал на возившегося с вещмешком белоголового толстенького паренька.

— Вы со связью знакомы? — спросил я того.

— Ась?

— Со связью, спрашиваю, знакомы?

Белкин выпрямился, расправил под ремнем сборки рубахи.

— Знаком… Детально.

— Ну, а что знаете?

— Трубку там… эту-у…

— Микротелефонную, — подсказал Пылаев.

— Совершенно верно. Потом это… футляр. Шнур… питание. Ремень, на котором цепляется телефон.

— А говорить умеете по телефону?

— А как же… Беру трубку, — он важно надул щеки и приставил кулак к уху. — Товарищ Белкин слушает!

— Ну, ладно, товарищ Белкин, — вздохнул я, — возьму вас.

— Сейчас или подождать, я тут укладываюсь?

— Потом за вами Пылаев придет.

— Подожду.

Остальные солдаты хотя и заинтересовались приходом связистов, но продолжали любовно чистить винтовки. Чувствовалось, что сменить их на телефон они сочли бы за измену.

Я подошел к высокому сутулоплечему пехотинцу, с игривыми искорками в черных глазах.

— Вы не желаете в связь?

— Нет. Повременю.

— Почему? В связи же интересней.

— Интересу мало, бегай в бою, как чего потерял. А в стрелках она, родимая, — указал на винтовку, — счет с врагом сводит.

— Ну, пехотинец знает только винтовку, а здесь поговорил — и стреляй.

— Я молчком постреляю, — буркнул солдат.

— Отмочи-ил! — прыснул кто-то.

— А что же вы на связь зуб точите?

— Не точу, но не желаю.

— Почему?

— Это пехота в квадрате. Перебило провод, бегай без ума, а тебя гонят — скорей да скорей.

— Иной раз, конечно, достается связистам, но зато честь какая! — старался убедить я. — Ведь у нас говорят: — Нерв армии! Не будь связи — как пехотой, артиллерией управлять, самолетами? А потом — где и побегал, где и посидел.

Меня слушали, но я чувствовал — мои уговоры действенны не очень.

Я стал рассказывать солдатам о связистах, особенно о Сорокоумове. А когда кончил, слово взял тонкий веснушчатый паренек.

— Мы пойдем, чего там, — сказал он.

Я записал новых связистов и напомнил Пылаеву:

— Завтра начнем учить.

Вечером я раздобыл у Китова семь катушек кабеля.

Китов за последнее время стал мягче относиться ко мне, как и ко всем подчиненным. Случилось это, как я потом узнал, после серьезной беседы, которую провел с ним Перфильев. Наблюдательный замполит, уже давно заметивший у начсвязи равнодушие к делу и к солдатам, сделал ему внушение. И Китов немножко изменился. Но чувствовалось: много еще нужно ему, чтобы переломить себя.

Состав взвода связи батальона в боях был обычно самым текучим: люди быстро выходили из строя, ведь линию приходилось почти всегда наводить и обслуживать на глазах у противника. И часто солдаты не успевали изучить свое дело, как расставались с ним. Поэтому я всегда торопился использовать дни стоянки и отдыха для учебы взвода.

Утром мы начали занятия. Я ознакомил солдат с устройством индукторных и фонических аппаратов, конечно, не полностью, а с элементарными понятиями: как подключать линию, как послать вызов на соседнюю станцию; у индукторного телефона — звонком, у фонического — зуммером; как при работе нажимать разговорный клапан у микротелефонной трубки. А потом вывел их в поле и занялся практикой. Под конец занятий я велел Пылаеву приводить в порядок кабель, а сам решил поучиться верховой езде и приказал Рязанову оседлать коня, которого мы случайно заполучили из числа трофейных. Рязанов почистил коня, напоил. Он уверил меня, что конь отличный.