Михаил Люстров - Фонвизин

Кажется, оказавшись в серьезных обстоятельствах, Фонвизин и сам становится очень серьезным; «шутки в сторону», — пишет он своему приятелю Булгакову, — их общий друг Марков арестован, Булгаков нездоров и «видно, что житье ваше худенько» — до смеха ли сейчас? Но серьезность для Фонвизина (если, конечно, он не обращается к Петру Панину) невыносима: как выясняется, узнав о совершившемся в отношении Маркова преступлении, он пришел в такой ужас, что волосы на его голове должны были бы встать дыбом. Но не встали, поскольку Фонвизин носит парик, и встать не могли, поскольку волосы он уже потерял года за два до происшествия — из-за чего, собственно, парик и носит. Шутит он, и рассказывая о делах внешнеполитических, и шутит совсем не весело. В письме в Бухарест Обрескову Фонвизин говорит о тщетных попытках помирить прусского короля с городом Гданьском (в немецком варианте — Данцигом). Миссия поручена графу Головкину, который «плохой негоциатор» и с задачей не справляется. Жалко, говорит Фонвизин, смотреть на Гданьск, но жалко смотреть и на незадачливого Головкина. Шутит он и тогда, когда во время турецкой войны Павел Иванович Фонвизин отправляется в Морею и, стало быть, подвергается смертельной опасности. Однако все эти шутки не так уж и неуместны: ведь дела Маркова поправятся, Гданьск далеко, и его судьба напрямую с жизнью Фонвизина не связана, а «брат в огне не будет» — отчего же не пошутить? Другое дело — страдания разбившегося при неизвестных нам обстоятельствах брата Павла или ожидаемая опала и падение окруженного недоброжелателями покровителя — Никиты Ивановича Панина. Когда дело касается самого Фонвизина или близких ему людей, о шутках он даже не помышляет.

«Ужасное состояние»

В самом начале поприща счастье нового члена «панинской группы» оказывается под угрозой, и опасность эта напрямую связана с персоной великого князя Павла Петровича. В 1771 году жизнь будущего императора висит на волоске, в столице ходят слухи, что в случае его смерти наследником престола будет объявлен сын Екатерины и Григория Орлова малолетний Алексей Бобринский, и лишь чудо помогает великому князю исцелиться от смертельной болезни (по словам Екатерины — «простудной лихорадки») и вернуть оппозиции надежду. В 1773 году наследник достигает совершеннолетия, вступает в брак с принцессой Вильгельминой Гессен-Дармштадтской и, следовательно, у императрицы появляются все основания разлучить принца с его воспитателем Никитой Паниным.

Памятником этих изрядно испугавших Фонвизина событий стали его знаменитое «Слово на выздоровление его императорского высочества государя цесаревича и великого князя Павла Петровича» и письма родным и друзьям. «Слово на выздоровление» 1771 года — образец высокого торжественного красноречия, под стать лучшим примерам отечественного ораторского искусства. Через полстолетия после того, как «русский Цицерон» Феофан Прокопович скорбел о болезни и кончине императора Петра, Денис Фонвизин «гремит» о болезни и счастливом выздоровлении будущего императора Павла. Его голос — «глас народа», его чувства — чувства «добрых граждан» и «добрых россиян», его восторг — восторг России, его слово — «долг гражданина» и порыв преданного и «чувствительного» сердца. Речь Фонвизина наполнена «жалостными» картинами всеобщей скорби: «страждущая мать» простирает к «возлюбленному сыну» «трепещущую руку», Панин, «муж истинного разума и честности», прижимает воспитанника к «трепещущей груди своей» и «орошает его слезами», народ, «видящий увядающую юность» и «возмущающийся сердцем», «стенает и проливает слезы». Рыдают все: безутешная родительница, верный наставник, российские жены, младенцы и патриоты в расцвете лет — все доказали свою преданность будущему российскому императору, открыли ему свое сердце и подтвердили несомненное «усердие». И вот гроза пронеслась, «Превечный», тронутый слезами матери и «стенаниями многочисленного народа», остановил «ангела смерти» и сохранил для России жизнь добродетельного Павла Петровича. Империя спасена, императрица счастлива и проливает уже радостные слезы, восхищенный народ голосом Фонвизина проповедует наследнику суровые истины и от Фонвизина же получает ценные наставления. Счастливы все: и мать-императрица, и воспитатель Никита Панин, и член «панинской партии», верный слуга великого князя Денис Фонвизин.

Рассказывая своим друзьям-коллегам об испытаниях, выпавших на долю воспитателя наследника, Фонвизин эмоционален, но не конкретен. В письмах Бакунину и Обрескову, датированных сентябрем 1773 года, он или намекает на ужасное положение графа, или в общих чертах, не называя имен, пересказывает обстоятельства дела, едва не погубившего и Панина, и его самого. 13 сентября Фонвизин сообщает Бакунину, что министр чрезвычайно озабочен тем, что «описывать излишне», поскольку осведомленный адресат и без того может «представить его положение». 28 сентября он рассказывает Обрескову об удивительной твердости графа Никиты Ивановича, «претерпевшего все бури житейского моря» и лишь сейчас «достигшего до некоторого пристанища». Высокая тема требует высокого же стиля, и в этом деловитом, пестрящем цифрами, фактами и перечислениями послании проскальзывают фрагменты, неотличимые от торжественного «Слова на выздоровление… Павла Петровича»: «…злоба, коварство и все пружины зависти и мщения натянуты и устремлены были на его несчастие, но тщетно…» Как и в 1771 году, Бог снова защитил невинную добродетель и снова помог справедливости восторжествовать. Как и в 1771 году, Фонвизин оглядывается на миновавшую грозу и радуется избавлению.

Зато в письме Феодосии Ивановне, написанном до разрешения «кризиса», он, не скрывая страха и волнения, рассказывает об ожидающей его катастрофе: придворные интриганы делают все, чтобы отдалить Панина от великого князя, и требуют выселения «бедного графа» из дворца. Орлов и Чернышев (от сестры Фонвизин не скрывает ничего, даже имен торжествующих врагов) «злодействуют ужасно», и Панин признается своему секретарю, что в случае поражения он непременно подаст в отставку. В сложившейся ситуации растерянному и лишенному поддержки Фонвизину не остается ничего иного, как положиться на Бога, который «вынесет» его «с честию из этого ада». В «ужасном состояние», в «плачевном состояние», в «аду» Фонвизин не забывает, кто он такой, и желает одного — «жить и умереть честным человеком».

Происки Орловых, Чернышевых и Вяземского полным успехом не увенчались. Панин, которого в этой схватке с удаленным при его участии, а теперь вновь набирающим силу и жаждущим реванша Г. Г. Орловым поддерживали вице-канцлер А. М. Голицын, фельдмаршал П. М. Голицын и нынешний фаворит императрицы А. С. Васильчиков, устоял, вместе с ним спасся и Фонвизин. «Его граф» не стал победителем, скорее, был достигнут устраивающий всех компромисс. По распоряжению императрицы должность воспитателя наследника упразднялась, Панин оставался руководителем Коллегии иностранных дел с ежегодным жалованьем в 14 тысяч и пенсионом в 30 тысяч рублей. В знак признания заслуг он получил благодарственное письмо от Екатерины, чин фельдмаршала, петербургский дом по выбору, огромные суммы на заведение хозяйства, годовой запас провизии и напитков, экипажи, лакейские ливреи и девять тысяч душ крестьян на новоприсоединенных польских землях. Более тысячи из них (точнее, 1180) Панин подарил «своему Фонвизину» — благородное постоянство секретаря и сотрудника было оценено и вознаграждено. Правда, Фонвизин стал не единственным чиновником, облагодетельствованным «его сиятельством, состоящим в первом классе действительного тайного советника и всех российских орденов кавалером графом Паниным»: кроме него, земли и крепостных получили «обретающиеся при Государственной Коллегии Иностранных дел» статский советник Петр Бакунин «меньшой» и канцелярии советник Яков Убрий. Благодарные соратники министра заключили письменный договор о разделе дарованных им «маетностей», «три тысячи восемьсот двадцать шесть душ в себе заключающих», и продолжили службу уже в качестве соседей — совсем не мелких землевладельцев. Несколько позднее, в 1779 году, Фонвизин купит у Никиты Панина еще одно имение — Нище, и эта сделка обойдется ему в десять тысяч рублей.