Григорий Трубачев - Рассказы

Вдруг в один из критических моментов меня осенила мысль: „Звук, более сильный звук, может успешно гасить более слабый“. В выстреле — мое спасение, он, и только он спасет меня от страшных мучений, и вот, когда волна стала опускаться вниз и наступила огромная потребность освободиться от скопившихся газов, я не своим голосом закричал: „Летят“, — и, приподняв вверх стволы, нажал на спусковой крючок на ружье. Прогремел дуплет, но ружейный выстрел погасил „выстрел“, произведенный моим организмом, и сразу наступило незначительное облегчение. Зоя с закрытыми глазами сидела на дне лодки, закрыв пальцами еще и уши. Она медленно подняла голову и спросила: „Ну как, что убил, Коля?“ — „Нет, Зоенька, промазал, уж больно неожиданно они появились“. Пилька, это умнейшее создание природы, при выстреле вскочила, прислушалась, а затем, будто понимая, что выстрел произведен просто в воздух, снова улеглась на свое место. Мне даже как-то неловко стало перед ней. Охотничьи собаки, они не только видят, чуют носом, но и внутренне интуитивно ощущают, где, когда и что надо делать. Они видят, как и куда падает убитая дичь, слышат удар о воду или камыш при падении, безошибочно определяют точное направление поиска и находят. На сей раз Пилька ничего не определила и поэтому спокойно улеглась на свое место. Я дозарядил ружье. Итак, найден выход, казалось мне, я обрел уверенность и решил продемонстрировать свое изобретение еще раз. Вначале созрело решение подстрелить болотного луня. Сказав об этом Зое, я стал ждать, когда лунь подлетит на расстояние выстрела. Лунь же, как нарочно, парил где-то вдали и не подлетал. Для того, чтобы отвлечь Зою от принятого мною решения, я стал рассказывать ей, какой вред фауне приносит болотный лунь. Однако заряженный генератор продолжал выделять газы, новая волна снова стала давить на живот и подступать под сердце. И когда боль стала невыносимой, я снова произвел дуплет. Пилька вскочила, постояла у края лодки, прислушалась и улеглась на свое место. В оправдание я стал говорить Зое, что лунь был далеко и поэтому дробь не достала его. Так, придумывая все, что только можно придумать, я бездарно уничтожал боеприпасы дяди Вани. Пилька значительно раньше Зои разгадала бессмысленность моей стрельбы, перестала реагировать на выстрелы. Она улеглась и, прикрыв глаза, мирно дремала в ожидании настоящей охоты. Неплохо усвоив указанный способ разгрузки брюшины от избытков скопившихся газов, я тешил себя надеждой, что выделение газов должно скоро прекратиться. Но организм все больше и больше продолжал выделять, и поэтому я невольно прибегал к указанному способу. Но и здесь меня подстерегала новая неудача. При одной из таких разрядок ружье дало осечку, и тогда прозвучал только один „выстрел“, который не был заглушен ударом курка о боек. Я обмер. Наступила мучительная тишина, перешедшая в неловкое безмолвие. Горло сдавило, я почти не дышал, звенело в ушах, четко прослушивались писк комара и удары моего сердца. И тут только я вспомнил слова дяди Вани: „Женщина никогда не приносила удачу на охоте“. Я готов был провалиться сквозь лодку, воду и землю, дабы избавиться от такого кошмарно-нелепого положения. Зоя, моя прекрасная Зоя, ощутив такую нелепую обстановку и желая как-то мне помочь, тихонько спросила: „Коля, а почему же ружье не стрельнуло?“ „Какой черт не стрельнуло, — хотелось мне сказать, — ведь ты же прекрасно все слышала“. Но я молчал и не находил слов хоть что-то ей ответить. Прошло еще несколько минут, и я снова услышал тихий, вкрадчивый голос Зои. Она, как бы извиняясь, тихонько сказала: „Коля, может быть, на сегодня хватит охотиться?“ Я молчал. Она подождала немного и говорит: „Я смотрю, нас все время преследует какая-то неудача“. „Вот именно, неудача, все из-за тебя“, — молча думал я. Она легонько положила мне руку на плечо и тихо прошептала: „Не расстраивайся, все будет хорошо“. Но хорошего я уже ничего не ждал. Организм упорно боролся с теми неблагоприятными условиями, которые ему навязали. Он требовал немедленного удаления из себя того, что мешало ему нормально функционировать. Удивительно тонкое, сложное и слаженное устройство, созданное природой. Оно имеет столько сложных, невидимых датчиков и устройств самозащиты, всякого рода блокировочных приспособлений, и поэтому при появлении неблагоприятных факторов мгновенно изменяет режим своей работы. Нашему организму не надо никаких дополнительных стимуляторов извне, ему только надо немножко помочь, и он прекрасно справится сам. Многие люди очень небрежно и расточительно относятся к своему организму, отравляют его всякими ядами и химикатами. Но, несмотря ни на что, он приспосабливается почти ко всем режимам, и только, когда доза выходит за пределы физиологических возможностей и воздействие продолжается длительно, он погибает. Так вот и сейчас, организм не принял и не приспособился к тем внутренним явлениям, происходящим в моем желудке, он усиленно требовал немедленного выброса-очищения. И тут я вдруг ощутил резкую боль в низу живота и нестерпимое желание опростаться. Но как? При данных-то обстоятельствах? С великим трудом вымолвив Зое, что мне надо на берег, я схватил шест и быстро погнал лодку. Боль в животе усиливалась с каждым толчком шеста. Превозмогая ее, я старался изо всех сил удерживать требования организма, где только брались сила, терпение и воля. Самым кратчайшим путем я гнал лодку к берегу. И вот, когда оставалось совсем немного, почувствовал невыносимую резь и боль в животе. Я остановил лодку, присел, скорчился, поджав ноги под живот, и приготовился к самому худшему. Мне показалось, что на какое-то мгновение окружающий мир потерял всякую реальность. Но вот боль сразу как-то стихла. Я схватил шест, несколькими толчками пригнал лодку к берегу, спрыгнул и побежал в камыш. На бегу расстегнул пояс и пуговицы брюк, но трусы было снимать уже бесполезно. Разрядка, которую так требовал мой организм, наступила досрочно. Вместе с этим и наступило облегчение. Организм, словно заведенная пружина, выбрасывал все, освобождаясь от несовместимости. Сняв с себя все, что можно снять, вытерся, по силе возможности. Трусы аккуратно засунул под камыш. Непомерная слабость разлилась по всему телу. Одев брюки и рубашку, я лег на траву, закрыл глаза и так пролежал несколько минут. Кружилась голова, дрожали руки. „Неужели пришел конец моим мучениям?“ — думал я. Тихонько приподнялся, меня качнуло в сторону, к горлу подступила тошнота. Однако надо было идти. Слегка покачиваясь, медленно побрел к лодке. Зоя сидела в прежней позе и, словно ничего не произошло, спросила: „Коля, ну что, домой плывем?“ — „Пожалуй“. Я оттолкнул лодку от берега, сделал несколько толчков, и тут Зоя спросила: „А где же Пилька? Она же побежала за тобой“. — „Я ее не видел и поэтому не знаю, где она“. Зоя позвала ее, и тут мы увидели Пильку, в ее зубах что-то было. „Господи, — тихо проговорил я, — будет ли конец сегодняшним испытаниям?“ Умнейшее создание природы, как настоящая хозяйка, задрав высоко морду, в зубах несла мои загаженные трусы. Прикладывая максимум усилий, я толкал лодку вперед и вдруг услышал: „Коля, смотри, — а она что-то несет, давай ее заберем“. В лодку, с ее хозяйской находкой, посадить Пильку? Какой позор! Я готов был растерзать самого себя от злости и неудачи, которая преследовала меня почти весь день. И чтобы как-то утешить Зою, сказал: „Ничего, она нас догонит“. Пилька действительно не собиралась оставаться на берегу, она вбежала в воду и поплыла, по-прежнему держа в зубах мои трусы. Я прикладывал максимум усилий, чтобы как можно дальше уплыть от нее. И когда спустя несколько минут я оглянулся, Пилька кружила на одном месте и даже пыталась нырять, затем быстро стала нагонять нас. Вскоре я помог ей забраться в лодку. Она отряхнулась, обрызгав меня и Зою, и улеглась. Вот так и закончилась моя охота с Зоей. Когда мы добрались домой, я сказал ей: „Прости меня, Зоя“. — „Ну что ты, Коля, я очень рада, что мы вместе побывали на природе“. Идя к своему дому, я думал, о какой радости говорила Зоя? Два месяца я избегал с нею встреч, но затем постепенно все забылось, и мы вновь стали встречаться. А когда Зоя окончила педагогический институт, а я техникум и отслужил армию, мы поженились, сейчас растим с ней троих детей. На охоту я больше никогда не брал женщин, они точно приносят несчастье». Так закончил свой рассказ Николай Петрович. В комнате было тихо, казалось, что его никто не слушал, но постепенно из разных углов стали раздаваться голоса.