Максим Свириденков - Полковник Касаткин: «Мы бомбили Берлин и пугали Нью-Йорк!». 147 боевых вылетов в тыл врага

Эх, отвели мы душу, когда все пулеметные установки разрядили по колонне. И начали кувыркаться машины, падать в кювет. Было видно, что никогда по ним не стреляли! Они не ожидали, что здесь кто-то может их побеспокоить. И уж тем более не думали, что сдуру какой-то молодой идиот сообразит на бомбардировщике ночью штурмовать их, движущихся по шоссейной дороге. Мы посмотрели на результаты своей работы, набрали высоту и пошли домой.

Через два или три дня, 21 февраля, нам дали приказ повторить наш маршрут. Однако и финны к нашему визиту подготовились, зенитки установили, начали стрелять по самолетам еще на подходе к цели. Мало того, все заводские здания были на этот раз затемнены — не разглядишь. Но мы уже учеными за годы войны стали, нас такими мерами было не пронять. Мы и в этот раз хорошо отбомбились. Да и на третий раз тоже, хотя тогда Улеаборг стал уже нормальным боевым городом, который огрызался, как мог.

Кроме нашего полка на севере, из района Ленинграда, с аэродромов Пушкина, Гатчины, Левашова по городам Або, Котка, Турку произвели удар авиаторы седьмого авиакорпуса дальней авиации, а летчики полка Валентины Степановны Гризодубовой за одну ночь дважды бомбардировали железнодорожный узел и промышленные объекты столицы Финляндии — Хельсинки.

Теперь уже десятки заводов были разрушены, финны смогли на собственной шкуре убедиться в нашей мощи и понять, что им пора выходить из войны. Однако они по-прежнему не просили «пардона». Понадобился еще один мощный удар сотен самолетов по промышленным объектам. Этот, наиболее сильный налет был произведен 27 февраля 1944 года, после чего в Финляндии изрядная часть национального производства оказалась разрушенной. Сражения перешли в дипломатическую сферу, боевые столкновения почти прекратились. Все ждали примирения, а дипломаты договаривались, согласовывали пункты и параграфы, но все не могли решить вопрос: куда же деть немцев, ведь их в стране Суоми было несколько сотен тысяч? Наконец, осенью 1944 года финны капитулировали, и Финляндия вышла из войны почти на полгода раньше окончания Второй мировой.

Это была не самая маленькая победа, к которой приложил руку и наш полк. Об истинной подоплеке происшедшего я узнал только через лет десять после войны. Нам в полк тогда позвонили из политотдела и сказали:

— На экраны вышел новый фильм. «Посол Советского Союза». Всем вам в обязательном порядке посмотреть.

А я возьми да ляпни:

— Зачем это нужно — смотреть по приказу? Мы не привыкли!

— Ты не помнишь, как Оулу бомбил? — возразили мне.

— Три раза вылетал. Помню прекрасно.

— А фильм — это полное разъяснение, зачем вы туда летали.

Именно так и оказалось. Основу богатства у изрядной части шведских магнатов составляли громадные промышленные комбинаты и индустриальные центры, находящиеся на северо-западе Финляндии. Таким образом, эти шведские богачи являлись фактическими хозяевами едва ли не всей финской промышленности и имели громадное влияние на правительство Финляндии, тем более что их производство давало сотни тысяч рабочих мест местному населению. Причем, что интересно, шведско-финские предприятия производили не только пиломатериалы, мебель, бумагу, искусственную шерсть, спирт, продукты химической переработки древесины, но и целлюлозу, а ведь это чисто военный продукт — основа бездымного пороха для всех видов оружия. В результате у советского правительства были все причины и поводы, чтобы ударить по заводам в Финляндии.

Послом Советского Союза в Швеции была Александра Михайловна Коллонтай. На плечи этой хрупкой женщины легла задача заставить шведских капиталистов действовать в интересах Советского Союза, вынудить финнов прекратить сопротивление и запросить мира. Тут и пригодилась дальняя авиация. Что примечательно, до нас сразу было доведено предписание Голованова: «От массированного удара непосредственно по городу воздержаться». В результате мы бомбили заводы, а другие полки — верфь, порт и железнодорожные станции. Кое-кто потом, говорят, даже возмущался, что полки дальней авиации не разнесли финскую столицу, чтобы эта страна быстрее вышла из войны. Но Голованов был высокопорядочным человеком и не хотел лишних жертв среди мирного населения. Конечно, что-то из наших «соток» могло под влиянием воздушных потоков залететь и в окраинные городские кварталы, но разрушения там оказывались самыми минимальными.

После первого же нашего удара к A.M. Коллонтай для переговоров примчался представитель финского правительства Паасикиви. Экономический шантаж со стороны Швеции, магнаты которой не хотели потерять все свои заводы, сыграл свою роль. Да и в Финляндии начались митинги: люди чувствовали, что могут остаться без рабочих мест. Трезво оценив ситуацию, Александра Михайловна потребовала от Суоми полного прекращения войны и разрыва с фашистской Германией. Как только возникали какие-то заминки, Коллонтай передавала об этом в Кремль, и мы опять отправлялись бомбить. Чтобы изменить соотношение дипломатических сил, в Хельсинки наведывался даже немецкий министр иностранных дел Риббентроп. Это несколько затормозило разрешение проблемы. Однако войска Карельского фронта поднажали, в результате к началу сентября Финляндия полностью вышла из войны, и весь Карельский фронт стал не нужен. Войска, прежде задействованные на нем, можно было снять и отправить туда, где они были всего нужнее, в Прибалтику. Сегодня мне приятно знать, что и наш полк сыграл свою роль в разрешении финляндской проблемы.

Глава двенадцатая

Туман

Прошло всего дней десять после событий в Финляндии, а мы уже не вспоминали о них. Жили исключительно настоящим моментом, ведь в любую минуту могли услышать: «Сдать полетные карты, изучаем новый маршрут». Но тут пришлось, наоборот, вернуться к старому маршруту. Мы снова начали летать на Луастари, на Киркенес.

Перед нами поставили очень сложную задачу. В Киркенес пришел караван немецких транспортов и стал там на разгрузку, мы должны были им заняться. Как я не раз уже говорил, в том районе был очень длинный фиорд, в конце которого находились бухта и прекрасный порт. Поэтому в полете мне штурман предложил: «Командир, давай зайдем с Ледовитого океана. А то ведь если прямо двигаться на Киркенес, то нас встретят столько аэродромов противника. И на кой шут нам это надо?»

Я согласился, и мы с ним ушли от полуострова Средний Рыбачий, взяли курс ноль, отлетели на сто километров от берега, потом взяли курс 240 градусов примерно и вдоль норвежского побережья двинулись к югу. Дошли до траверза Киркенеса, а там прямо по фиорду пошли, даже смотреть на карту не надо было. В результате, когда мы вышли на Киркенес, то изначально имели несколько преимуществ: во-первых, неожиданность и внезапность нашего появления, во-вторых, изумительное удобство прицеливания, ведь мы уже от Ледовитого океана взяли курс на цель. Штурман меня тогда только немного довернул: «Пять-десять градусов, еще два, еще два, еще — хоп! Так держать!» И пошли наши бомбы. Почувствовав запах пироксилина, я привычно отвалил в сторону. Аркаша тут же мне радостно доложил: