Геннадий Аксенов - Вернадский

Двадцать четвертого августа друзья идут в столицу Оверни Клермон-Ферран.

Здесь они готовятся к восхождению на потухший вулкан Пюи-де-Дом. На этой горе, кстати сказать, за 200 лет до русских путешественников Блез Паскаль экспериментально обнаружил разницу давления атмосферы в горах и в долине и тем самым вообще ввел в науку такое измерение.

В прекрасный день они поднимались на гору. Ими двигал тот же дух исследования, что увлекал Паскаля. Перед ними открывался тот же, необыкновенной красоты, вид. Справа и слева простиралась горная цепь, отделявшая один климатический пояс от другого. На юге находилась зона вечнозеленой растительности — магисы. Еще не тропики, о которых друзья мечтали, но уже близко к ним.

Однако их путь лежал на север. 28 августа они всего на день приехали в Париж, и тут Вернадский в восторге вынужден был признать: «Париж как город действительно самое грандиозное, что я видел, и тут будет, наверное, лучше жить, чем в Мюнхене»2.

Но путешествие еще не закончено. Отсюда более цивилизованным путем, на поезде, друзья отправляются далее на север, затем пересекают Ла-Манш и прибывают в Лондон. Здесь Вернадский записывается на 5-ю сессию Международного геологического конгресса, которая проходит в Англии.

Один раз в три или четыре года собираются геологи мира на свой съезд. Первыми среди ученых разных специальностей они обнаружили опасность разнобоя в изучении своих объектов. Оказалось, что при составлении геологических карт в Европе и Америке пользуются разными цветами для изображения одного и того же. Тогда возникла идея время от времени сходиться и сверять свои исследования, договариваться о единстве терминологии и номенклатуры. И узнавать о новых открытиях, делиться знаниями. Так образовался Международный геологический конгресс — высший авторитет во всех науках о Земле.

Сессии МГК проходят по одному плану. Сначала устраиваются экскурсии по стране пребывания (каждый раз новой), затем целую неделю заседают, выслушивают общие и специальные доклады и снова отправляются изучать горные районы.

Начиная с Лондонской, Вернадский участвует почти в каждой следующей сессии МГК.

Седьмого сентября он отправляется на экскурсию в рамках конгресса в приморский город Бат, потом в Солсбери, а 16 сентября возвращается в Лондон. Работает в Британском музее, поражаясь богатству коллекций («…все осмотреть решительно невозможно», — сокрушается в письме). Потом побывал в зоологическом саду, в геологическом музее, в ботаническом саду в пригороде Лондона Кью.

Тут они соединились с Сергеем Ольденбургом, который с целью усовершенствования в науках командирован университетом в Лондон. Разумеется, наговорились вдоволь. Братство, хотя и разбросанное по Европе и России — Шаховской в Весьегонске, Корнилов в Царстве Польском, Гревс в Питере, Федор в Твери, — но тесно связано, продолжает бурно обсуждать свои дела, живет общими интересами: благотворительностью, просветительством, решает мучительные моральные проблемы (внебрачные дети у Корнилова и Льва Обольянинова). Письма ходят по кругу. За один только 1889 год, подсчитал Вернадский, они потратили на переписку около 700 рублей.

Тогда же Сергей Ольденбург посетил умирающего Вильяма Фрея и привез ему уже известное письмо Шаховского.

Обо всем Вернадский сообщает жене.

В конце месяца, после заседаний конгресса, Вернадский едет еще на одну экскурсию — в Северный Уэльс. Попадает в группу с прибывшими из России учеными, и здесь среди разговоров и бесед на специальные темы, естественно, завязываются новые знакомства.

Среди них профессор Московского университета Алексей Петрович Павлов и его жена, палеонтолог Мария Петровна. Молодой минералог произвел хорошее впечатление на супругов своей эрудицией, большими запросами и серьезным отношением к делу. Знакомство оказалось очень важным, потому что именно Павлов пригласит Вернадского на кафедру в Москву.

И еще один подарок судьбы он получил в Англии, которому не придал особого значения и который тоже сыграет немалую роль в его жизни. Его приняли в члены-корреспонденты Британской ассоциации развития наук — самой влиятельной ученой организации англоязычного мира, знаменитой Би Эй.

Конгресс закончился, но путешествие его еще продолжается. В Мюнхен Вернадский возвращается через Бельгию и Германию. 2 октября побывал в Брюсселе, заехал еще в Моне, где осмотрел добычу фосфоритов. Здесь берет билет на пароход и красивейшим водным путем вверх по Рейну плывет в Баварию. 6 октября он уже у Грота.

В декабре встречал в Вене жену. Правда, недолгой была радость молодых супругов после столь долгой разлуки. Он везет ее в Сан-Ремо для лечения на курорте вместе с маленьким сыном. В Сан-Ремо под Генуей сложился «русский курорт», постоянно лечилось много русских, построена православная церковь. «Впервые видел растущие на свободе пальмы», — записывает наблюдатель-натуралист, видевший до того пальмы только в ботанических садах под стеклянными крышами.

На обратном пути из Генуи не мог миновать еще и Вероны, дабы осмотреть музеи.

Итак, совершен большой круг по Европе. Так же, как он умел проглатывать массу книг и усваивать их содержание, так и теперь успел «пролистать» массу музеев, коллекций и местностей, интересных в геологическом отношении. С педантичностью, организованностью, энтузиазмом продумывал и выполнял свой маршрут. Заранее запасался рекомендательными письмами к хранителям музеев и университетских коллекций, картами, путеводителями и специальной литературой. Благодаря хорошей подготовке брал точно и самое лучшее, делал массу полезных знакомств и с помощью местных гидов успевал во много раз больше, чем в одиночку.

Из крупных минералогических собраний Европы ему оставались неизвестными лишь северогерманские, чешские и скандинавские собрания. Но в голове у него начала складываться минералогическая карта Европы.

В начале марта 1890 года Вернадский распрощался с гостеприимным Мюнхеном и, взяв у Грота рекомендации, отправился в Париж. По плану, который он сам себе наметил или который возник у него, когда он попал во французскую столицу, ему хотелось поработать во французских научных центрах, у химика Ле Шателье в Коллеж де Франс и у минералога Фердинанда Фуке в Эколь де Мин (Горная школа).

Он нашел тут совершенно иную обстановку, нежели в Мюнхене. Лаборатории, по сравнению с образцовыми немецкими, оборудованы хуже. Но бедность обстановки окупалась богатством общения. По сравнению с аккуратными, застегнутыми на все пуговицы педантичными немцами, французы оказались более живыми, раскованными и, конечно, более остроумными. Вернадский боится среди деликатных французов показаться неловким, но наслаждается беседами с большими умами. Если в разговоре с Гротом опасался, что тот примет его за фантазера, то с Ле Шателье, с Фуке или с минералогом Эрнстом Малляром чувствовал себя свободнее. Они держались проще, не руководили и вроде бы не учили. Они будто думали вместе с ним. И в опытах предоставили ему свободу, лишь изредка справлялись о ходе работы и вопросами наводили на правильный путь. В старости Вернадский с большой благодарностью вспоминал своих французских коллег. Фердинанду Фуке он посвятил одну из своих книг.