Владимир Логинов - Тени Сталина

— Вы знаете, что ей диктовал отец перед смертью и что мы опубликовали в журнале «Шпион», записано на очень хорошем литературном уровне, добротно, качественно и весьма грамотно, что говорит и о ее незаурядном литературном даровании.

— Дело в том, что она всегда очень много читала и многими вещами интересовалась. Даже уже будучи в пожилом возрасте, после смерти отца, она вдруг решила изучать испанский язык, хотя уже и знала несколько иностранных языков. Но при этом она была не только интеллигентной и образованной женщиной, но и потрясающей домашней хозяйкой, горячо любившей своего мужа. А ведь отец у нас был очень взрывной и даже оригинальный в этом плане человек. Ему могло прийти в голову после работы и встречи с друзьями приехать вместе с ними к нам в дом среди ночи. И мама в любое время суток всегда была наготове, всегда одета, всегда причесана, всегда встречала с улыбкой и мигом накрывала на стол. И все у нее всегда было, и все было прекрасно. А нередко он ее брал с собой в Кремль на приемы, на банкеты, на всякие торжественные заседания… К примеру, они были вдвоем на вечере, посвященном семидесятилетию Сталина, и она очень достойно рядом с отцом смотрелась. Достойно, так сказать, даме высшего света.

— А каким вы помните отца в свои детские годы?

— С четырех до шести лет я его мало помню, вот только эти фотографии, на которых я у него на руках на параде сорокового и сорок первого годов. А когда началась война, мы с мамой уехали в Куйбышев и прожили там до сорок третьего года. Когда немцев отогнали, мы вернулись в Москву, и я поступила в школу. Училась, а потом, в пятьдесят втором, отца арестовали…

— Вот-вот, до пятьдесят второго года.

— К сожалению, в жизни так получается, что большое видится только на расстоянии, должно пройти время, прежде чем ты осознаешь, кем и чем для тебя был тот или иной человек. И вот чем больше я живу на свете, тем глубже и осознаю, какой большой и незаурядной личностью был мой отец и какая у него была интересная судьба. А тогда это был просто мой папа, которого я очень редко видела, потому что он работал и днем и ночью. Когда я была еще маленькой, помню, как он приезжал домой и входил в квартиру: во френче с ромбами, с широким ремнем и портупеей, со значками на рукавах… Поест наскоро, приляжет отдохнуть минут на сорок, потом голову под кран — и снова на службу. Так что его я очень редко видела. А затем, когда начала взрослеть, стала немного понимать, что к чему, хотя отец мне никогда ничего о своей работе не рассказывал. Может, маме о чем-то говорил, но я сомневаюсь. И вот тогда мне стало понятно, почему он такой неразговорчивый. Вся его жизнь была в работе, семья — всегда на втором плане. И лишь изредка ему удавалось быть с нами, да и то урывками. Так, после парада, спустившись с Мавзолея, где он всегда находился рядом с членами правительства, он приезжал к нам. Иногда ему удавалось выкроить недельку-другую, и мы уезжали куда-нибудь на юг. В Кисловодск, например. Я только теперь понимаю, каково было маме быть женой такого человека…

— Значит, вы всей семьей отдыхали?

— Случалось такое. Редко, правда. Однако я хорошо помню Кисловодск пятьдесят первого года, где мы замечательно провели две недели. Но уже весной следующего года его сняли с работы и перевели в Асбест на должность заместителя начальника лагерей. Ему там очень тяжело жилось, ибо на этой должности было много писанины, которую он терпеть не мог. Ведь образование у него было всего четыре класса церковноприходской школы, и писанина была для него сущей мукой. То есть это был человек дела, блестящий руководитель и организатор, а не канцелярская крыса. И он рвался назад в Москву, писал всем подряд, а мама его уговаривала, приезжая к нему: «Не дергайся, потерпи, пересиди, пусть даже о тебе забудут, там сейчас такое смутное время, что лучше оставаться в тени…» Мама была очень умной женщиной и, мне кажется, дальновидней отца. «Когда-нибудь придет твое время и ты не так болезненно все переживешь», — убеждала она его горячую голову. «Нет!» — вставал на дыбы отец. Поехал и нарвался. Засветили его и шестнадцатого декабря пятьдесят второго взяли… Незадолго до ареста отец сказал: «Если меня заберут, вскоре не будет Хозяина» (Сталина). Так и случилось.

— Вы хорошо помните этот день?

— Еще бы! Это все так ужасно было! Такого врагу не пожелаешь! Отец ушел на работу и не вернулся. Потом пришли к нам с обыском… Во-первых, они не имели права без родителей врываться в дом, ведь я же еще школьницей была, только что из школы пришла… Врываются двое здоровых молодых парней, проходят в комнату: «Сдавайте золото, сдавайте оружие, где оружие» — и так далее. А я ничего не понимаю, мамы дома нет, и сама так испугалась, что слова выговорить не могу… Хорошо, что мама вскоре пришла. Они все вверх дном перевернули, опись какую-то составили. И все это в очень грубых тонах, буквально даже из комнаты не давали нам выйти.

Много вещей у нас забрали и много всего, что было связано с архивом отца. Собственно говоря, основную часть. А то, что осталось, мама сберегла до своей смерти. В восемьдесят пятом к нам люди из Гори с письмом от Совета Министров Грузии пришли с просьбой передать все, что осталось, в горийский музей Сталина. Оно у меня сохранилось, я вам могу его показать. И я передала сто пятьдесят две фотографии, пять курительных трубок Сталина, студенческий билет Надежды Аллилуевой, оригинал ее письма и еще кое-что. А то, что осталось, я отдала Бичиго, как завещала мне мама. У меня сохранились только личные фотографии…

— Можно взглянуть?

— Пожалуйста. Вот эта фотография сорокового года. Мы с отцом на майском параде. А это моя родная семья. Мама — Ольга Сергеевна, старший брат отца — Фома, тети мои — Данута и Марцела. Мы же жили в Западной Белоруссии, рядом с Польшей, отсюда и польские имена. А вот это фото пятьдесят седьмого года, когда папа вернулся из ссылки и читает мне нотацию…

— А чем он занимался после возвращения?

— Он уже старый был и больной. Ему дали гражданскую пенсию, кажется, тысячу двести рублей. И мама работала. Когда его посадили, ей уже было около пятидесяти. Она погоревала, погоревала и пошла работать чертежницей. А когда он вернулся, я уже пошла работать без отрыва от учебы в институте. А вот я маленькая на руках у одного молодого человека, — протянула мне старую фотографию Надежда Николаевна. — Узнаете, кто он?

— Василий Сталин?

— Да. Это он. Светлана и Василий довольно часто приезжали к нам на дачу, и отец нас фотографировал. А до моего переезда в Москву, говорила мама, у нас часто бывал и Яша. У мамы даже фотографии с ним где-то были. А вот они! Мама говорила, что он таким застенчивым был! Ему как-то нужны были калоши, и он пришел к отцу и не знал, как ему сказать, чтобы ему купили калоши. Они мне так в память врезались…