Андрей Танасейчук - Эдгар По. Сумрачный гений

Прежде (в связи с дедушкой поэта) мы упоминали о турне по США, предпринятом в 1823–1824 годах героем американской и французской революций, генералом (американским и французским), маркизом де Лафайетом. Путешествие это было большим и длительным: маркиз посетил десятки городов, в том числе и Ричмонд. Везде его встречали как героя, устраивали пышные церемонии и празднества. Естественно, не хотели ударить лицом в грязь и ричмондцы.

Надо сказать, Виргиния (а следовательно, и Ричмонд) много значила в судьбе американской революции и воинской славе самого полководца[38]. Естественно, жители Ричмонда готовили торжественную встречу последнему из еще живущих ее генералов. В числе мероприятий, которыми собирались отметить визит героя, предполагался и эскорт, составленный из числа юных отпрысков уважаемых семейств Ричмонда. В связи с этим было сформировано специальное подразделение — рота почетного караула под названием «Юные добровольцы Ричмонда». Она должна была сопровождать процессию и промаршировать перед генералом. «Добровольцев» соответствующим образом экипировали, измыслив специальную форму, наиболее живописными элементами которой были отделанная бахромой — «трапперская» — рубаха и украшенная пером шляпа.

Большинство «юных добровольцев» составляли ученики школы Берка, что естественно, поскольку именно в ней и учились дети самых состоятельных горожан. Понятно, что своих собственных командиров дети должны были избрать сами[39]. И вот что интересно: Эдгар По был избран лейтенантом роты, то есть старшим офицером — вторым по старшинству, уступив должность командира некоему Джону Лайелу, которого избрали капитаном. Видимо, в мальчишеской среде он был еще более популярен, нежели наш герой. Но и второй результат — свидетельство, что По знали и весьма уважали соученики.

Сохранился интересный документ — обращение командиров роты «добровольцев» (Дж. Лайела и Э. По) к губернатору с просьбой сохранить выданное им боевое оружие:

«Джон Лайел (капитан), Эдгар По (лейтенант) губернатору.

По горячему желанию всех „Юных добровольцев Ричмонда“ мы обращаемся к Вам с просьбой дать разрешение оставить в расположении подразделения оружие, которое недавно было нами получено из арсенала. Мы облечены правом заявить, что каждый из нас клянется должным образом заботиться о нем. Мы, со своей стороны, обещаем, что оно будет самым строгим образом и надлежаще храниться в расположении роты».

Письмо датировано 24 ноября 1824 года. Как можно понять по дате и по смыслу, написано оно уже после отъезда знаменитого воителя. Неизвестна реакция губернатора на письмо, подписанное пятнадцатилетними «офицерами». Неизвестно и то, какое место в жизни нашего героя вообще занимала тогда эта самая «рота добровольцев». Возможно, то был всего лишь эпизод, не имевший последствий и связанный только с визитом маркиза-революционера. Но, даже если это был только эпизод, он вполне красноречиво свидетельствует, что среди товарищей по школе у Э. По был авторитет, и, как видим, авторитет немалый.

Таким образом, очевидно, что жизнь вне семьи — жизнь социальная — складывалась для Эдгара По вполне благополучно. По крайней мере, все внешние признаки этого были налицо: успешная учеба, занятия спортом, масса друзей и приятелей, безусловный и очевидный авторитет среди них.

Куда сложнее с жизнью внутренней — неявной, скрытой от досужих глаз.

Вот здесь, видимо, было всё не так просто. И дело даже не только в том, что существование юного По в эти годы было уже наполнено поэзией и хотя бы этим разительно отличалось от беспечного существования сверстников. Было и другое. Прежде всего, этот период — 1823–1824 годы — знаменует осложнение отношений с отчимом. Свидетельств тому много. Есть среди них косвенные (например, свидетельства биографов, опиравшихся на суждения современников). Есть и прямые. Среди них — письмо Джона Аллана Генри Л. По, брату Эдгара. Вот оно:

«Ричмонд, ноябрь 1824 года.

Дорогой Генри!

Я только что увидел твое письмо Эдгару от 25-го числа прошлого месяца и был весьма огорчен тем, что он до сих пор не написал тебе. Все это время заниматься ему было почти нечем — для меня он ничего не делает и выглядит, по мнению всей семьи, уныло, хмуро и злобно. Чем мы заслужили все это, выше моего понимания, как, впрочем, и то, почему столь долго я мирился с подобным поведением. Мальчик не выказывает ни единой искры привязанности к кому-либо из нас, ни малейшей благодарности за всю мою доброту и заботу по отношению к нему. А ведь я дал ему образование, намного превосходящее мое собственное. Если Розали придется в какой бы то ни было мере полагаться на его привязанность — пусть Господь не обойдет ее своим милосердием. Я опасаюсь, что его товарищи внушили ему образ мыслей и действий, совершенно противоположный тому, какого он придерживался в Англии. С гордостью за тебя я осознаю всю разницу между твоими нравственными принципами и его, что и побуждает меня столь дорожить твоим уважением. Если бы перед Господом нашим исполнял я свой долг столь же ревностно, как выполнял перед Эдгаром, то Смерть, когда бы она ни явилась, не устрашила бы меня. Однако пора заканчивать, и я всей душой желаю, чтобы Всевышний не оставил его и тебя своим благословением, чтобы успех венчал все ваши начинания и чтобы ваша несчастная сестра Розали не претерпела от вас ни горя, ни обид.

В конце концов, по крайней мере наполовину она ваша сестра, и боже нас упаси, дорогой Генри, взыскивать с живых за грехи мертвых. Можешь быть уверен, дорогой Генри, что все мы принимаем самое искреннее участие в твоей судьбе и наша общая Молитва, обращенная к Владыке Небесному, благословит и защитит тебя. Уповай на него, мой храбрый и добрый мальчик, милость его не знает пределов. Да убережет он тебя от всех опасностей и хранит всегда — такова молитва, которую возносит твой Друг и Слуга,

Как видим, нарисованный торговцем портрет пятнадцатилетнего пасынка весьма нелицеприятен. Эдгар не только имеет вид «унылый, хмурый и злобный», отчим сомневается, что тот способен любить и заботиться о сестре, упрекает в черной неблагодарности по отношению к приемным родителям и прежде всего лично к нему — его опекуну.

По мнению большинства биографов, приведенное письмо (цитируют его часто) — не только свидетельство злокозненного характера отчима, но и явная иллюстрация холодной решимости посильнее ранить адресата. «Характерно, — в связи с этим писал Г. Аллен, — что на обороте листа все той же благочестивой рукой был вычислен конечный прирост с некой суммы из расчета шести процентов годовых».