Николай Зенькович - Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля.

Мама была домохозяйкой ещё и потому, что к двадцати пяти годам уже имела троих детей. Но я не помню с детства и по сегодняшний день, чтобы мама не была чем-то занята. Чтобы сидела, как говорят, на лавочке. Всю жизнь, всю жизнь шила, перешивала, штопала, вязала, варила, вышивала, чистила. Всё сама ремонтировала, убирала, работала в огороде, держала, когда можно, корову или козу, чтобы у детей было молоко. Так и сегодня, хотя уже в преклонных годах.

По характеру мама у нас строгая и требовательная. Помню сцену, когда провожали на фронт отца. Этот переполненный вокзал — а я действительно из детства так ярко, так остро помню именно вокзалы с их неповторимой горестной атмосферой — женщины, дети и слёзы. Многие женщины даже теряли сознание. И свою маму помню, застывшую от горя. Её слова: «Кто нас будет поднимать? Надо держаться!»

Л. Титаренко, 1999 год:

— Я была тогда совсем маленькая. Помню только, мама, куда бы мы ни переезжали, всегда возила с собой старенький буфет, который достался ей от бабушки. Мы были настолько бедны, что приобрести новую мебель было не по карману.

После смерти папы мама в 1988 году перебралась жить в Уфу, стала жить вместе со мной. Она была женщиной очень простой и скромной. Когда муж Раисы стал президентом, положения своего стеснялась. Во время перестройки, когда было сложно с продуктами и одеждой, ходила, как все старушки, в магазин с талонами, стояла в очередях, а вечерами любила посидеть на скамейке у дома с соседками. Она ни разу не воспользовалась прикреплённой к ней служебной машиной, ни разу не сходила в обкомовский буфет. Единственная привилегия, которую себе позволила, — обслуживание в спецполиклинике.

Когда знакомые спрашивали что-то о зяте, Александра Петровна была крайне скупа в высказываниях. Она ни за кого не просила. Даже в больнице, где она лежала перед смертью, никто так и не узнал, кто она такая.

Школьные годы

Раиса сменила много школ, всегда была «новенькая». Поэтому в её памяти не осталось ярких впечатлений о школьных годах.

Картинки её детства лишены цельности. Они как бы рваны. Возможно, одна из причин — бесконечная перемена мест.

Это, конечно, создавало определённые трудности. Каждый раз новые учителя, разный уровень преподавания, разные требования, другой школьный коллектив. И — в общем-то — неизбежный в подобных случаях повышенный интерес к новичку.

Впоследствии она так вспоминала школу своего детства:

— Это не современная школа, с её оборудованием, обстановкой. Она совсем другая. Школы были, повторяю, разные и всё же в главном — одинаковые. Грубо сколоченные парты, самодельные счётные палочки, самодельная азбука, а в годы войны и самодельные тетрадки, в основном из газетной бумаги. И даже самодельные чернила.

Да-да, из сажи… Учебник на четверых — пятерых. В годы войны — ежедневная миска жидкой похлёбки на обед. Вспоминаю всех нас, тогдашних детей, одетых в фуфаечки, телогреечки, в лучшем случае — в курточки и «пальто» из домотканой или бумажной материи. Был такой материал — саржа. Первое настоящее пальто получила в подарок от отца с матерью, когда была уже студенткой университета. С каракулевым воротничком, «бостоновое», как уверяет мама. Носила я его долго. Пальто помнит вся семья. Тогда отец по облигации выиграл тысячу рублей. И знакомые, рассказывает мама, помогли в сельпо купить его. Дефицит! Все помнят пальто — это была прямо веха в истории семьи. Даже подруги мои студенческие, и те вспоминают его. Ведь все мы приехали в университет кто в чём — кто в материнском пальто, кто в чьей-то куртке. Так было.

И всё-таки это была моя школа — тем, как и детство, она мне и дорога. Мои любимые преподаватели. Мои подруги. Репетировали в школьном хоре. Пели. Ставили спектакли на школьных сценах. В спектаклях вместе с нами играли учителя и директор школы. Сейчас такое уже почти невозможно. Люди и их отношения были естественнее, проще. Впрочем, может быть, мне так кажется?

Строили физкультурные пирамиды. Причём меня поднимали всегда на самый верх — наверное, как наиболее лёгкую. Маршировали. Собирали металлолом, макулатуру, озеленяли школьный двор, выпускали стенгазеты. Устраивали школьные вечера. Танцевали. И получали первые записочки, первые признания в любви.

Что ещё в памяти от школьных лет? Помогали семьям погибших. Торжественные клятвы давали друг другу: быть верными, быть всегда вместе, помогать, не скрывать ничего друг от друга. Скрепляли клятвы «честным пионерским», «честным комсомольским». И ещё смешивали капли крови, надрезая себе пальцы. Я это тоже помню.

Айрат Тизадулин, одноклассник Раисы по школе в Стерлитамаке (Башкирия), запись 1999 года:

— Многие из тех, кто заканчивал нашу Школу, переехали в другие города, кого-то уже в живых нет. Я хорошо помню Раю. Она была самой красивой в школе и чересчур активной девочкой. Она принимала участие в школьных спектаклях, пела в хоре. Помню, как-то мы давали друг другу детские клятвы, скрепляли их «честным пионерским» и «честным комсомольским». Так Рае это показалось ненадёжным. Она предложила надрезать пальцы и смешать капли крови. И что вы думаете? Все согласились.

Л. Титаренко, запись 1999 года:

— В 1944 году я пошла в свердловскую школу, проучилась там три класса. А потом мы переехали в Башкирию, в город Стерлитамак. Там сестра закончила десятилетку и поехала поступать в Москву.

Золотая медаль

Р.М. Горбачёва, запись начала 1991 года:

— Десятый класс я закончила в городе Стерлитамаке, в Башкирии. И, как сказано в аттестате зрелости, «за отличные успехи и примерное поведение награждена золотой медалью». Это давало, опять цитирую тогдашний аттестат, «право поступления в высшие учебные заведения Союза ССР без вступительных экзаменов». То был второй год, когда вручали золотые медали. Вузом для себя выбрала Московский государственный университет имени М.В. Ломоносова.

Шел 49-й год. А мне — семнадцать лет.

Её родители вскоре перекочевали из Башкирии в Донбасс, потом в Краснодарский край, где и осели, получив хорошую двухкомнатную квартиру.

На учёбу в столицу

Р.М. Горбачёва:

— Итак, 1949 год. Я еду в Москву. Учиться. Поездом. Вагоны переполненные. Полки все — и «плацкарта», и «сидячие», и багажные — «висячие» (третий этаж) — заняты. Это сейчас там, наверху, чемоданы. А тогда и наверху были люди. Какие полки! Люди едут и стоя — в проходах, тамбурах. Поезда ползут медленно, с долгими и частыми остановками. Не только наш — все поезда в стране были такими. Постельного белья нет, но его никто и не спрашивает. Вместо вагона-ресторана станционный бак с кипятком и привокзальный базар, куда все толпой выбегают во время остановок.