СТИВЕН АМБРОЗ - Эйзенхауэр. Солдат и Президент

Никсон все еще был его человеком*32. Он это откровенно говорил деятелям Республиканской партии в частных беседах и в переписке. Его стандартным выражением была фраза (как, например, в письме к Фреду Ситону из штата Небраска): "Я не могу подумать ни о ком, кто был бы лучше Дика Никсона подготовлен к принятию на себя всего груза ответственности президентства"*33.

Но эта оценка не была безоговорочной поддержкой выдвижения в кандидаты. Эйзенхауэр не говорил, что Никсон хорошо подготовлен, или "полностью способен", или что-либо в этом роде, он говорил только, что Никсон был лучше подготовлен, чем кто-либо другой. В марте, когда друзья прибыли к Эйзенхауэру в Палм-Дезерт с ежегодным визитом, зашел разговор о политике. Слейтер записал, что "многие из нас все еще возмущены тем, что Никсон не провел в 1960 году избирательную кампанию лучшим образом, и каждый из нас знает один или несколько случаев, когда результаты были бы лучше, если бы он последовал совету. Президент [имеется в виду Эйзенхауэр] все еще не понимает, почему Никсон и Лодж не обратились к нему за помощью и не следуют его, Эйзенхауэра, позиции в управлении страной". Но после обсуждения всех конкурентов Эйзенхауэр и его друзья пришли к выводу, что "Никсон, вероятно, будет лучшим президентом"*34.

После того как Эйзенхауэр оправился от инфаркта в сентябре 1955 года, врачи уверяли, что с медицинской точки зрения ему вовсе не противопоказано выставить свою кандидатуру на второй президентский срок, они же предсказали, что он сможет вести активный образ жизни в течение десяти лет. В ноябре 1965 года, когда он и Мейми на неделю приехали в Аугусту, в один из вечеров он вдруг отметил, что десятилетний срок истек. На следующий день в комнате Мейми с ним случился второй инфаркт. Он сразу же был помещен в ближайший армейский госпиталь, а через две недели его перевели в госпиталь им. Уолтера Рида. Выздоровление шло медленно, но для семидесятипятилетнего мужчины, перенесшего два обширных инфаркта, удивительно хорошо. Вскоре врачи разрешили ему играть в гольф, но при условии, что он будет передвигаться только в гольф-карте и играть не более чем на трех лунках.

Но сердце его продолжало слабеть, и он понимал это. Он был человеком, который всю жизнь смотрел фактам в лицо. Приближался конец, и он стал готовиться к нему. Он распродал стадо шотландских коров и привел в порядок все свои прочие дела. Он уже решил, что будет похоронен в Абилине, где и выстроил маленькую часовню напротив дома своего детства и рядом с библиотекой и Музеем Эйзенхауэра. Это была маленькая, простая, достойного вида часовня, сложенная из местного песчаника, прекрасно соответствующая небольшому тихому городку на Равнинах. В 1967 году по его указанию гроб с Айки перенесли с кладбища Фермаунт в Денвере и захоронили у ног в том месте, которое он зарезервировал для себя и Мейми.

Той зимой по пути в Палм-Дезерт Эйзенхауэр сделал остановку в Абилине, чтобы посетить часовню. Уже в Калифорнии он выглядел расстроенным и подавленным, и не мыслью о своей собственной смерти, а маленькой пластинкой с надписью в полу часовни над гробом Айки — вещественным напоминанием их с Мейми потери в 1921 году, когда умер их трехлетний сын. Вскоре к нему вернулось, не без помощи друзей, его естественное хорошее настроение. Этому также помогли и выигрыши в бридже, и возможность играть в гольф в великолепном климате пустыни. Эйзенхауэр вместо ворчания по поводу дозволенного ограниченного пространства на поле для гольфа предпочитал шутить на эту тему, сказав как-то своему старому другу из Абилина: "Я думаю, что на следующий год мне придется играть по женской программе даже и на этом поле"*35. В ту зиму ему удалось попасть мячом в лунку с первого удара, о чем он не переставал хвастать.

Мыслями он все чаще обращался к годам своей юности. Посетители отмечали, что он чаще вспоминал то время, когда был кадетом, или свои детские годы в Абилине, или когда был младшим офицером, чем период пребывания в штабе верховного командования союзными экспедиционными силами или в Белом доме. В апреле 1968 года он узнал, что подготовленным планом реорганизации правительственных структур предусматривается передача всех дел Комиссии по американским военным памятникам Управлению по делам ветеранов. Он немедленно написал Президенту Джонсону: "С моей точки зрения, и как младшего офицера, служившего когда-то в Комиссии по американским военным памятникам, и как должностного лица, следившего в течение многих лет за деятельностью комиссии в этой области, я надеюсь, что Вы не одобрите это предложение и отклоните его".

Его мотивы объяснялись не только ностальгией. Комиссия отвечала за состояние кладбищ, некоторые из них были особенно красивы. Ни один гражданин Америки не может посетить их, — например, кладбище в Омаха-Бич, — не испытав при этом прилива гордости, — настолько хорошо они содержатся. Эйзенхауэр объяснил Джонсону, что эти кладбища, закрытые для будущих захоронений, скорее являются памятниками. "Почти все они находятся в других странах, и каждое дорого родным и близким тех, кто погиб во время двух мировых конфликтов. Комиссия по американским военным памятникам всегда поддерживала состояние этих кладбищ на самом высоком уровне". Джонсон удовлетворил просьбу Эйзенхауэра*36.

Эйзенхауэр написал это письмо из госпиталя на базе ВВС, так как в апреле 1968 года у него случился третий инфаркт. Через месяц он уже оправился настолько, что его можно было поместить в восьмую палату госпиталя им. Уолтера Рида. Несмотря на отсутствие дееспособного статуса, он не потерял вкус к командованию. Главному военному врачу госпиталя он приказал предоставить трем медицинским сестрам, сопровождавшим его в самолете во время перелета в Вашингтон, несколько дней отпуска в Вашингтоне, прежде чем они возвратятся к своим служебным обязанностям.

В госпитале им. Уолтера Рида Эйзенхауэру создали такие условия и предоставили такое лечение, на которые только были способны армия и современная медицина. Мейми поселилась рядом с ним в небольшой комнате, примыкавшей к палате. Большую часть комнаты занимала высокая больничная кровать, было очень тесно, но Мейми хотела здесь находиться. (Она не мыслила жить в Геттисберге одна. Однажды она заметила: "Каждый раз, когда Айк уезжал, дом становился пустым. Когда он возвращался, дом опять оживал".) Для женщины, которая любила окружать себя безделушками и фотографиями, комната была удивительно пустой. И Мейми посвящала немало времени изготовлению диванных подушек. Она сшивала вышитые крестом две половинки, затем набивала их и готовые подушки дарила друзьям.

К июлю Эйзенхауэр поправился настолько, что стал проявлять интерес к кампании по выборам президента. Он оставался приверженцем Никсона отчасти еще и потому, что его внук Дэвид ухаживал за дочерью Никсона Джулией. Он решил объявить о своей поддержке Никсона до начала конференции, на которой официально называются фамилии кандидатов в президенты. 15 июля, когда Никсон нанес ему короткий визит, Эйзенхауэр сообщил о своем решении.