Константин Станиславский - Письма 1886-1917

К. Алексеев (Станиславский)

483. Из письма к М. П. Лилиной

3 июля 1915

Евпатория

Милая и дорогая Маруся!

Написал вчера длинное письмо ко дню свадьбы, но сегодня решил не посылать его. Вышло не то, что чувствую, какая-то философия, притом с грустью, и это не подходит к дню.

Поэтому нежно обнимаю тебя, благодарю за все красивое, что было, за все доброе и сердечное, за умное, за жертву, за заботу и мучения во время тифа.

…Я редко пишу тебе. Это нехорошо. Но так бывает всегда – когда хочешь писать много и хорошо, тогда долго собираешься и ничего не посылаешь. Кроме того, здесь так складывается время, что нельзя выбрать место и время, чтобы уединиться. Это очень хорошо для безделья, но очень плохо для писем и моих записок, которые не двигаются, в которые я перестаю верить, к которым я охладеваю, так как не хватает сил преодолевать все препятствия. Жизнь получается пустой – хотя нет ни секунды свободной – и неинтересной. Но здесь очаровательно. Все то, что мне нужно. Жарко очень (45R). Чувствуешь море. Никогда жарко не бывает. Совсем не так, как в Ялте. Здесь всегда есть движение воздуха то из степи на море, то обратно. В гостинице хорошо, но вдруг стол изменился и стал плох, не говоря о том, что он совсем не подходящ для лечения (мясо, рыба, и жирно).

…Все это время были очень заняты. Во-первых, с колонией. Надо было развязать руки Сулеру и решить его участок, чтоб он мог начать строиться. Для этого приходилось собираться всем присутствующим пайщикам (Бурджалов, Подгорный, Калантаров, я, Сулер, Сац и прочие) в самой Евпатории; в другой день – поехал туда, и там размеряли и планировали на месте. Пробыли целый день. Ходят все там (мужчины) в одних штанчиках. Женщины – босые. Все делают сами, т. е. и уборка и стройка. Сложили из камней стены, сами покрыли бетоном, в окнах вместо рам – полотно; и там, в таких шалашах, живут. Премило устроились, уютно. Болеславский с Ефремовой – в одной комнате, Тезавровский с художником Либаковым – в другой комнате, Сулер с семьей, Соловьева и Бирман живут рядом на очень приличной даче. Там пробыли до ночи.

Потом начались подготовки к концерту. В среду 1-го июля был концерт: 1) пела Сац (мило) из произведений мужа, 2) играл чудесный скрипач из Одессы, 3) читала Полевицкая (отвратительно), 4) я читал сцену Фамусова и Скалозуба. Последнего не мог найти в Евпатории и потому читал обе роли, потом читал на бис: "Вот то-то, все вы – гордецы", потом монолог с Петрушкой на второй бис (хлопали, но не думаю, чтоб очень восторгались). Гзовская – мелодекламация ("Лебедь", еще что-то, тарантелла). 2-е отделение – кабаре (?!!!), Вахтангов за Балиева (плохо); Гзовская – какую-то шепелявую дуру и мямлю (экзамен), потом в том же экзамене русскую шансонетку "Диван"; Ефремова – цыганку-испанку (ужасно, даже конфузно), какую-то ученицу экзаменующуюся (плохо); Бирман – ученицу с лирическим кривляньем и лилией в руках (очаровательно). Потом Соловьева и Тамара Дуван – танец прачек; Дуван и Тезавровский – ресторан (армянин – Дуван); Вахтангов иллюстрировал музыкой несуществующий синематограф (который якобы испортился) – мило; Вахтангов – восточную песенку (мило). Он же – разговор профессора по телефону. Профессор путает, вроде меня, все имена (мило). Дейкарханова – куплеты по-французски, по-русски и по-английски (сконфузила нас). Длинно, сально, нехорошо. Потом пошел Дуван во всех видах, и все, кроме лакея-армянина, было так пошло, что я краснел до пят.

И весь кабаре вышел очень нехорошо. Все это было скучно, неталантливо, пошло и нехорошо, несерьезно по времени. Целый вечер и день после я чувствовал себя нехорошо, и те, кто понимает что-нибудь, избегали встречаться со мной. А в газетах – местных, конечно, – расхвалили1. Обрываю письмо, так как боюсь, что оно залежится.

Обнимаю, люблю нежно. Думаю много, благодарно и горестно.

Твой Костя

484. Из письма к М. П. Лилиной

Июль 1915

Евпатория

…Итак, еще 2-3 недели мы не увидимся. К Стаховичу я тебе ехать не советую. Надо докончить лечение и беречься, а в Пальне1, говорят, страшный холодина. Я набираю тепло…

…Здесь можно бы было заниматься, особенно когда разъедутся все, но я стал бояться одиночества и потому не остаюсь здесь.

С записками моими – туго, почти ничего не сделал, и хоть и хочется докончить работу, но уже прежней веры нет, и это очень тяжело для меня. Мы запоздали выездом отсюда отчасти и потому, что на 21 июля был назначен концерт в пользу беженцев, которые здесь мрут с голоду. Отказаться – не хватает духу. Участие в концерте дает хоть какую-то иллюзию оправдания своего бездействия в военном деле. Но концерт не разрешили… В связи с этим концертом были оставлены и железнодорожные билеты. Вот почему запоздание. Все время проходило здесь однообразно. Только раз еще проехали к Сулеру и провели весь день. Было очень хорошо. Начиналась буря, и мы помогали рыболовам вытаскивать баркас. Потом все вместе на вороте тащили свою лодку. Поздно ночью при луне Сулер доставил нас на своих лошадях-крысах в город.

Обнимаю тебя, очень люблю и искренно нежно тоскую. Играть и репетировать совсем не хочется еще. Нежно целую.

Твой Костя

Письмо посылаю с Кирой, хоть не знаю, придет ли оно от этого раньше.

485. Из письма к М. П. Лилиной

30 VII 915

Пальна

30 июля 1915

Дорогая, бесценная Маруся.

Спасибо за письмо и телеграмму о приезде Киры. Я послал тебе отсюда 2 или 3 письма и 1 телеграмму. У нас холодно, дождь. Вчера нельзя было выходить, а сегодня – в пальто и калошах. Тем не менее русская деревня – хорошая вещь. Пальна – очаровательная красавица. Я здесь высыпаюсь, так как в 10 ч. все расходятся и в 11 ч. я уже тушу свечу, а встаю в 9 ч. утра. Под утро, правда, час, другой не сплю, как всегда.

…Здесь гостят Берсенев, Мчеделов, Коренева. Леонидов уехал опять на просмотр к воинскому начальнику. Но просмотр будет в сентябре. Он хотел вернуться сюда, но в Москве попал под конку; ушибся и теперь лег, говорят, на 2 недели. День мой проходит так: в 9 будят, в 9 1/2 приходит болтать Алексей Александрович. Я умываюсь, облачаюсь в пижаму и пью с ним кофе на балконе или в комнате. Он уходит часов в 11. Я одеваюсь и иду ходить, когда нет дождя. Хожу и записываю кое-какие мысли по системе. В 12 1/2 – обед, после – разговор иногда полчаса, и потом все разбредаются или собираются у Алексея Александровича в кабинете и читают (от обеда до чая в 4 ч. запрещено звать прислугу, она отдыхает). В 4 ч. чай. Потом прогулка, час, 1 1/2. Умывание, переодевание. В 6 1/2 – ужин. Небольшая прогулка. Почта, газеты и телеграммы. (Самый страшный момент дня.) Все читают, молодежь поет, играет на биллиарде… в 9 ч. чай. В 10 ч. все расходятся.

Были раз у соседей, т. е. у вдовы Александра Александровича Стаховича и у Софьи Александровны Стахович (не люблю ее). И так протекает мирная жизнь. Скучно, но очень полезно. Для здоровья я не раскаиваюсь, что приехал сюда, но на душе – так тоскливо и одиноко… Каждый раз довожу письмо до последней минуты – оказии и потому забываю написать всякие нежности Ольге Тимофеевне. Как ей не грешно сомневаться в моей сыновней любви к ней. Нежно ее целую и советую подольше прогостить в Ессентуках, раз что она там, переехать в Кисловодск, так как в Москве с беженцами и всей суматохой войны теперь прескверно. Обнимаю и нежно люблю тебя и Кирюлю. Поклон Качалову, Васильевым, Зерновым.

(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});