Михаил Павловский - На островах

— Ура-а-а-а! — раздалось слева и справа.

Враг, не ожидавший такого поворота боя, не выдержал и начал отступать. На его плечах мы вернулись в только что оставленные окопы. Но не успели прийти в себя и отдышаться, как гитлеровцы открыли сильный артиллерийский и пулеметный огонь, снова пошли в атаку.

Не помню, долго ли длился бой, но в конце концов мы вновь оставили позиции. По жестокому, какому-то необыкновенно злому напору противника я почувствовал, что на этот раз нам его не сдержать. Красноармейцы отходили организованно, упорно цепляясь за каждый бугорок. Что делать? Спасти положение могло только чудо. И оно свершилось. К нам неожиданно подоспело подкрепление, буквально на той самой грани, когда организованное отступление вот-вот готово было перейти в паническое бегство.

Перед моими глазами, точно из-под земли, выросли черные бушлаты. Моряки молча устремились наперерез вражеской пехоте. Где-то на каменистой россыпи у кустарника, исхлестанного автоматными и пулеметными очередями, отряд Осметченко сшибся с неприятелем. В воздухе замелькали руки, приклады, штыки. Началась рукопашная.

Враг будто наткнулся на каменную стену, затоптался на месте. Эта заминка явилась переломным моментом в ходе боя. Какое-то мгновение красноармейцы наблюдали за схваткой моряков с гитлеровцами как бы со стороны. Потом, опомнившись, кто-то с надрывом крикнул:

— Да что ж мы смотрим! Ведь морячки нам на выручку пришли!

От земли оторвался немолодой пехотинец с треугольниками сержанта в петлицах гимнастерки. В разных местах поднялось еще несколько человек. Но многие продолжали еще лежать. Заросшее густой щетиной лицо сержанта перекосилось от ярости. Пробегая мимо кого-то, он вдруг задержался и громко спросил:

[79]

— Это ты, что ли, Умрихин? А врал, что фамилия невезучая. Жив, значит, землячок?

— Жив, Петро.

— И всех нас переживешь.

— Это почему же?

— За чужие спины прятаться любишь.

— Это я-то! — боец побагровел и мигом вскочил на ноги.

Все, кто были поблизости, рассмеялись.

Случайно ли вступил Петро в перебранку с Умрихиным или нарочно — не знаю, только слова его сделали свое: бойцы дружно поднялись. Почувствовав перемену в настроении людей, сержант скомандовал:

— За мной, ребята!

Совместными усилиями моряков и пехотинцев враг был отброшен на исходные позиции. Еще несколько раз немцы ходили в атаки. Бой не затихал до темноты. Семь раз гитлеровцы врывались в наше расположение, но закрепиться не смогли. Потеряв около шестисот солдат, они прекратили атаки. Большой урон понесли и защитники Сырве. В числе погибших оказался и старшина Осметченко. Пал он во время контратаки. На него, Плугина и Шираканова навалился добрый десяток вражеских солдат. Моряки бились до последнего вздоха. Они переколотили больше половины налетевших на них немцев. Но и сами сложили головы.

Стремясь быстрее разделаться с защитниками Сырве, противник попытался высадить крупный десант в бухте Лыу. 26 сентября, утром, со стороны открытого моря показался большой отряд кораблей. Вражеские транспорты двигались под охраной вспомогательного крейсера, шести миноносцев и торпедных катеров.

Уже на подходе к бухте гитлеровцы открыли сильный артиллерийский огонь. В бой с противником тотчас вступили батарея капитана Стебеля и орудия, расположенные около Рахусте. В десятом часу утра в атаку на фашистские корабли ринулись торпедные катера старшего лейтенанта Гуманенко. Советских моряков встретили вражеские самолеты. На помощь катерникам поспешило звено И-16, ведомое капита-

[80]

ном Кудрявцевым. Тройка ястребков — это было все, что осталось от авиационного прикрытия архипелага, — повела неравный бой и вынудила противника отступить.

Торпедные катера прорвались к вражеским кораблям и нанесли им чувствительный удар. Гитлеровцы потеряли три миноносца.

Зато на суше они снова нас потеснили. 30 сентября мы отошли на последний рубеж — Каймри-Лыпе. Отступать дальше было некуда: море.

Последние дни боев на Сырве прошли как в лихорадке. Откровенно говоря, память моя мало что удержала из событий заключительного периода. Враг не давал покоя ни днем ни ночью, окончательно измотал нас непрерывными атаками, бомбежкой и артиллерийским обстрелом. В районе расположения батареи капитана Стебеля и под Менту вся земля была изрыта воронками от бомб и снарядов…

Хорошо запомнился такой эпизод. В конце сентября мы получили телеграмму из Ленинграда. Военный совет фронта поздравлял нас с героической обороной. Подписал поздравление А. А. Жданов.

Когда пришла телеграмма, я находился на батарее капитана Стебеля. Здесь же в одном из помещений заседала партийная комиссия. Вдруг в самый разгар ее работы распахнулась тяжелая дверь, и вошел парень лет двадцати шести.

— Вам что? — спрашивает его секретарь партийной комиссии Георгий Николаевич Николаев.

Вошедший доложил, что он боец зенитного расчета, фамилия его Волков.

— Слушаю вас.

Зенитчик замялся, потом решительно шагнул к столу и положил перед Николаевым заявление.

— Я вот… — нескладно заговорил Волков, — о телеграмме слышал, хвалят нас… Только драться нам недолго осталось, и я подумал, что хоть в последний бой надо пойти коммунистом. Пусть эти гады…

Договорить Волкову не удалось: раздался сигнал воздушной тревоги. Зенитчик повернулся и стремглав бросился к выходу. Налет длился недолго. Когда он кончился, Николаев распорядился найти Волкова. Но

[81]

искать зенитчика не пришлось, он сам появился, вернее, его внесли в помещение на руках.

— Ранило его, — пояснил один из бойцов, поддерживавший Волкова, — видать, сильно. Мы его в лазарет, а он требует, чтобы сюда. Говори, Волков.

Зенитчик открыл глаза и дрожащим голосом произнес:

— Прошу удовлетворить просьбу… принять меня в кандидаты партии.

Николаев посмотрел на членов комиссии и поставил вопрос на голосование:

— Кто «за»?

Руки подняли все. Но Волков уже не видел этого.

Днем 2 октября генерал Елисеев созвал к себе на КП почти всех командиров. Совещание было коротким. Генерал сообщил, что получен приказ Военного совета фронта: мы должны перебраться на остров Хиума.

— Драться будем там, — сказал генерал. — Руководить обороной поручено мне.

— Вам же, Николай Федорович, — Елисеев обернулся к полковнику Ключникову, — придется суток на двое задержаться на Сырве. Снимем вас с полуострова в числе последних.

Ночью началась эвакуация. Плавсредств не хватало даже для людей, и потому орудия и прочую громоздкую технику подрывали и выводили из строя.