Роберт Иванов - Генерал в Белом доме

Этот аргумент относится к совершенно другому периоду, что же касается военных лет, то все источники подтверждают, что Маршалл высоко ценил военные способности Эйзенхауэра и соответствующим образом относился к нему. Помимо других качеств, Маршаллу импонировала такая черта Дуайта, как готовность откровенно высказать свое мнение. Показательно, например, что после событий в Пёрл-Харборе он был первым, кто со всей определенностью заявил Маршаллу о невозможности впредь удерживать Филиппины[126].

22 июня 1941 г. фашистская Германия вероломно напала на Советский Союз. Началась Великая Отечественная война, невиданная в истории по масштабам военных действий, по массовому героизму и самопожертвованию, которые проявил в годы этих тяжелейших испытаний советский народ. С первого дня Великой Отечественной войны и до безоговорочной капитуляции фашистской Германии огромный советско-германский фронт был главным театром военных действий. С беспримерным героизмом ведя упорнейшие бои, советские Вооруженные Силы отражали натиск врага.

Судьба Второй мировой войны решалась на Восточном фронте. Это стало очевидным с самого начала боев на советско-германском фронте. И тем не менее в политике правящих кругов США, несмотря на то что национальные интересы страны требовали разгрома фашистской Германии, продолжала сказываться инерция антисоветского внешнеполитического курса предвоенного периода. Суть этой политики сводилась к поощрению германского и японского милитаризма, агрессивных действий стран фашистского блока, направленных против СССР. Закон о нейтралитете, принятый конгрессом США в 1935 г., политика «умиротворения» агрессоров, проводившаяся правительством США в отношении Германии и Японии, мюнхенский сговор – таковы были важнейшие внешнеполитические вехи антисоветского курса западных держав. США пока находились вне войны, но неумолимо приближался день и час расплаты за политику «умиротворения».

В воскресенье, 7 декабря 1941 г., с утра Эйзенхауэр посетил свой офис, чтобы завершить кое-какую работу перед поездкой с Мэми в Вест-Пойнт, где в это время учился их сын Джон. Вернувшись домой и намереваясь в три часа вновь отправиться на работу, Дуайт прилег отдохнуть и попросил, чтобы его никто не беспокоил. Мэми включила в одной из комнат радио и стала слушать репортаж о футбольном матче. Вскоре передача была прервана, и взволнованный голос диктора объявил о нападении японцев на Пёрл-Харбор. Мэми бросилась в спальню к Дуайту. Она не успела войти в комнату, как возле кровати мужа зазвонил телефон. Мэми слышала краткие реплики Эйзенхауэра: «Да? Когда? Да, сэр!»

Это была война! 14 декабря по вызову Маршалла Эйзенхауэр прибыл в Вашингтон. 19 февраля 1942 г. он был утвержден в должности начальника управления планирования военных операций штаба армии США[127].

В Москве с напряженным вниманием следили за тем, какова будет реакция Берлина на Пёрл-Харбор. И декабря иностранные агентства сообщили, что вечером в рейхстаге Гитлер произнесет важную речь.

В. М. Бережков, принимавший участие в качестве переводчика советских руководителей во многих международных встречах и переговорах в предвоенный и военный период, был свидетелем реакции И. В. Сталина и В. М. Молотова на речь Гитлера.

11 декабря В. М. Бережкова вызвал к себе Молотов и сказал, что «товарищ Сталин интересуется этой речью и хочет поскорее знать ее содержание». Радиоприемник был быстро настроен на берлинскую волну, Молотов и Бережков с напряженным вниманием вслушивались в речь «фюрера германского народа».

«Спустя минут десять после того как Гитлер начал речь, – вспоминал Бережков, – на письменном столе зазвонил зеленый телефон – это был аппарат, по которому мог звонить только Сталин. Быстро подойдя к столу, Молотов снял трубку. Вопросов я, естественно, не слышал, но, хотя мое внимание было сосредоточено на приемнике, все же каким-то вторым слухом улавливал, что отвечал Молотов: – Да, уже начал… пока общие фразы… Еще неясно, что они решили…»

Напряженное внимание, с которым Сталин ждал речь Гитлера, объяснимо: решался важнейший вопрос Второй мировой войны.

«Гитлер, – писал В. М. Бережков, – прокричал, что разрывает отношения с Соединенными Штатами и объявляет им войну…

Как только я перевел последнюю фразу, Молотов подошел к зеленому телефону, набрал номер. Услышав ответ, сказал: – Они объявили войну Соединенным Штатам… Как поступит Япония?.. Об этом ничего не говорил, но, конечно, вопрос важный… Я тоже думаю, что вряд ли. Немцы сейчас получили такой урок в Подмосковье, что в Токио трижды должны подумать, прежде чем решиться на действия против нас…»[128].

После того как США оказались в состоянии войны с Японией и Германией, основная задача Эйзенхауэра заключалась в разработке операций, связанных с войной на Тихом океане. Однако Эйзенхауэр уже в то время считал, что решающие военные действия будут развертываться в Европе. На вопрос, каково должно быть основное направление стратегических усилий США, он заявлял: «Мы должны отправиться в Европу и сражаться там, надо прекратить разбрасывание наших ресурсов по всему миру». На вопрос, почему он считает необходимым нанести первый удар по Германии, Эйзенхауэр отвечал: «У немцев более значительные возможности для промышленного производства и более высокая научная подготовка, чем у японцев. Мы не должны предоставлять немцам время для использования этих преимуществ». Эйзенхауэр неоднократно подчеркивал, что Европа, а не Тихий океан должна стать главным театром военных действий[129].

Точка зрения Эйзенхауэра по вопросу об открытии второго фронта, как она трактуется в его мемуарах и апологетических работах, посвященных его жизни и деятельности, полностью укладывается в трактовку этой проблемы, данную в официальном 80-томном издании «Армия США во Второй мировой войне» и в других официальных работах американских историков.

Даже Ч. Макдональд, американский историк, автор работы, в которой содержится немало критических замечаний в адрес американской стратегии в период Второй мировой войны[130], полностью разделяет убеждение, что США объявили Германию врагом «номер один». По его мнению, «ни президент, ни его военные советники не проявляли колебаний в своей верности принципу разгромить в первую очередь Германию и Италию»[131].

Со вступления США в войну начался стремительный взлет карьеры Эйзенхауэра, который как бы наверстывал все, что было им упущено раньше. Решением президента ему было присвоено звание генерал-майора, немедленно утвержденное сенатом. Спустя шесть дней управление, возглавленное Эйзенхауэром, было переименовано в оперативное. В военном министерстве это управление называли «главным нервным центром армии»[132].