Георгий Гачев - Как я преподавал в Америке

Да, с состраданием оглядываюсь уже на советчину и ее патриархально-инфантильный стиль (в котором я заквашен и который имеет свои благости и мудрости) — и вижу это как стиль жизни племен индейских, где Гайавата и Навадага = Федоров и Светлана, и я возле них… Ведь и Федоров — за благое самодержавие и руководство народом, как и Платон в «Государстве»; ибо сам по себе человек на благо не пойдет, а будет падать и звереть.

Однако опровержение этому вчера поразительное взвидел — нет, вслышал. Когда вышел промяться, закисши, и двинулся по направлению к кино, услышал пение в церкви. Захожу — поют хором на многие голоса гимны. Люди и пожилые, и молодые, и средние, интеллигентные, — да с такой радостью, увлечением и красиво! Поочередно выходят дирижировать. Одна — так просто ликовала, танцуя и улыбаясь: именно такой радостный танец перед Богом было это ее дирижирование. С развевающимися седыми волосами, она была прекрасна, как от земли оторвана, летела — и все с нею. Такая «осанна!» звучала… У всех перед собой толстые книги, и там на четыре голоса расписаны партии и тексты. Они поют — и душу свою изливают и питают красотой, умащают божественным миром. Будто ангелы славу в вышних поют — такими себя тут чувствуют дневные клерки и профессора, секретарши и продавщицы. В углу мальчик мирно складывал кубики на полу. Потом отец его, полумексиканской наружности (а большинство — англосаксы), взял сына на руки и понес в центр: пришла его очередь дирижировать. Он объявил номер гимна и с ребенком на руках стал дирижировать. Мальчик улыбался, и всем было так радостно! Так вот оно — самодержание личностей себя в Боге — общиной, без посредника — священника-наставника! Напрямую с Богом — и друг с другом, братия равнорадостных тружеников и в материи (днем), и в духе-Боге и музыке (по субботам-воскресениям).

Мне самому захотелось петь с ними — и я имел позыв и предчувствовал: как бы душа моя, свитая во мне и угнетенная одиночеством, расправилась, окрылилась, полетела — выпустилась бы на волю и радостно плескалась в небе и в сиянии славы Господней! Побыла бы душа в ангельском чине — в этом пении, в процессе его. И это они все испытывали — эту купель-омовение в сиянии славы, душу свою в ангельстве, как в ванне, искупав, — и так на всю неделю зарядку Божьего питания получают.

И вот подумал: пуритане-переселенцы в Новый Свет были уже вышколены Богом и цивилизацией: не звери, а человеки с Богом в душе и потому не нуждались в ином руководстве — властей и полиции, чтоб сохранять и развивать человеческий облик в себе и вокруг — вносить его в природу, ее цивилизуя. «Молись и трудись!» — эти две заповеди вынес Конрад Хилтон из детства в семье — и достиг успеха в бизнесе: по всему миру теперь отели «Хилтон».

Да ведь самые крепкие индивидуалисты были эти плебеи-пу- ритане в Англии. Даже аристократы — еще коллективисты: родами-кланами жили и вокруг трона-двора-короля сплачивались, пуповину родовую не оборвали, инфантильны. А эти — самостоятельные работяги, все умеющие сами, опирались на себя и на Бога, ни на что более. И потому отважились пересечь океан и на тот свет выйти.

Такой образованный уже цивилизацией и Богом индивид — Робинзон. И его, кстати, — в модель англичанина дай…

В России подобны были старообрядцы, а и новообрядцы: баптисты, молокане… все секты. Но стояли человеки — общинами, а не сами по себе. Хотя были так воспитаны строго и высоко, что и сами по себе могли стоять достойно — и в лагерях, и проч.

А так-то лишь пастырством церкви и власти русский человек, вечный отрок, не муж, недоросль, удерживался от падений во вора и зверя. Самостоять — не мог. И на такого человека рассчитано было и самодержавие, и советская власть, и Общее Дело Николая Федорова — это высшее проявление патриархального принципа: со святой организацией людей вокруг высшего дела, а не тратя силы на новую вариацию бикини или зубной пасты, или очковой оправы… В этом возможна простота и аскеза. А в Духе — варьируйся!..

Хотя одно — к одному, связано все. Тогда эстетически-художественный подход покажется излишним, ненужными вариациями. И пойдет Савонарола жечь картины Ренессанса, а пуритане — рушить театр Шекспира…

И тем не менее по простору России, с реденьким ее населением, неестествен принцип робинзонов-фермеров, но общинами-отрядами (как деревни, села, сходы, колхозы, заставы…) присуще осваивать сей Космос. И нужна благая власть и руководство из центра и хозяйничаньем — оттуда импульсы, направление…

А броуново движение индивидов без царя в голове — не приведет к самоорганизации рынка. Оно к этому приводит в индивидах, заряженных ЖЕЛАНИЕМ — работать, разбогатеть, делать что-то. А у нас — лишь негативный заряд: или ничего не делать, тяга к покою, забыться и заснуть, созерцать — или, у деятельных, — своровать, расхитить, разрушить…

И даже «путчисты»-переворотчики недавние — больше с типом русско-советского человека сообразовывались, нежели победившие демократы-западники, что глаголят о «рыночной экономике», которую некому у нас развивать. Просто так всем опизденело все, что на этой волне отвращения легко снова рушить все и на этом быть популярными. Но строить берутся — без учета метафизики страны и психики человека, каков он тут сложился — по космосу, психее и логосу. Это мне в удивлениях России со стороны моих американских студентов — особенно чувствительно.

Наш крестьянин в деревне — выработает на себя, но излишки производить не станет; на х-я ему уродоваться? Он себя обеспечил: еда есть, телевизор есть, водка есть, а лучшей жизни ему не надо. Зарабатывать же деньги на поездку за границу или на расширение хозяйства — ему не надо: еще рисковать, вызывать зависть и навлекать вора и убийцу?..

И вот почему город — голод получит. Ибо наш заквашенный на руководстве крестьянин избытка продуктов по своей воле производить не станет. Нет стимула и желания в психике — жить лучше. А лишь бы и абы — жить! Особенно глядя, как горожане подыхают с голоду, а все равно никакого путного товара произвести не могут.

…Что-то такое влечение к своим пронзило, что побежал звонить — и пробился сразу, однако, никого дома нет. Хочется крикнуть:

— Все чужое! Только с вами в семейке — жизнь! Хоть и подыхать вместе — обнявшись и глядя в глаза и в душу — вас, таких возлюбленных и высоких!

Так и вижу души моих девочек вытянутыми вверх — как на фресках Дионисия, удлиненными, грандиозно крылатыми…

— Не могу, МОЗЬМУ! — хочется Светлане застонать. Слово Ларисина детства употребляя: «возьму» как «мозьму» произносила.

Чувствую, что и там по папину голосу истосковались — и так же навстречу мне рванется чья-то душа из них, как тогда Лариса вскричала: «Папа! Гоша! — это ты?!»