А. Горбунов - Анатолий Тарасов

Будучи игроком, Бобров делал то, что он никогда не делал, оказавшись в роли тренера, — каждый день занимался повышением мастерства. Он с первых минут своего появления на площадке заметно выделялся среди партнеров. Он великолепно катался на коньках — это из хоккея с мячом. Но в отличие от других он сразу же привык к небольшим размерам поля, его обводка по-прежнему, как и в хоккее с мячом, была феноменальной. Чутье Боброва на шайбу, точный выбор позиции поражали. Он почти всегда оказывался там, где через долю секунды возникала шайба. Публике, ходившей «на Бобра», казалось, что в хоккей с шайбой он играет всю жизнь. «Бобровский прием», «бобровский финт», гол «по-бобровски» — в советском хоккее эти определения прижились с первых дней. Всё, включая скорость, которую Бобров умело, словно опытный автогонщик, регулировал, казалось врожденным. Но!.. Рассказывают, что когда у Боброва поначалу не получался бросок справа, он повторял это упражнение до трехсот раз каждый день. Это как футболист киевского «Динамо» Валерий Лобановский со своими знаменитыми угловыми — на тренировках, оставаясь после занятий, он подавал до тысячи корнеров в неделю.

Став тренером, Бобров не отвлекался на каждодневную рутинную работу и «тренерский бросок справа» больше не ставил.

Они — Тарасов и Бобров — и вопросы дисциплины решали по-разному. Тарасов спуску не давал никому. С диапазоном его наказаний, вплоть до отправки на гауптвахту, все хоккеисты ЦСКА знакомы были не понаслышке.

Бобров же старался разбираться с нарушителями по-свойски. Об этом было известно, и фоменковская реплика — «Вы тоже, говорят, не святой были» — не случайна. Ее, обращаясь к Боброву, можно было произносить без опасений вызвать его гнев. К соблюдению режима в своих командах он относился примерно так же, как сам к этому относился, когда играл.

В бытность Всеволода Михайловича главным тренером футбольного ЦСКА как-то раз, после очередной победы, два игрока, лейтенанты по званию, попали в милицию.

В парке Горького в Москве вахтер не пускал их в «стекляшку», посчитав гостей пьяными, и они, подхватив у мороженицы тележку, словно тараном разбили ею стеклянную дверь. Их, понятно, забрали, составили в милиции протокол, а когда узнали о воинской принадлежности, сдали в комендатуру. Оттуда доложили по инстанциям; обоих быстренько лишили звездочки, превратив в младших лейтенантов, и решили устроить в команде показательную порку — в присутствии какого-то крупного чина из Главного политического управления. Собрание вел Бобров. Он допрашивал провинившихся.

— Чего вы, скажите, праздновали?

— Так выиграли же, Всеволод Михайлович!

— Ясно. А что пили?

— Шампанское, Всеволод Михайлович.

— Неужели коньячком не лакирнули?

— Нет.

— Ну как же так? Зачем тогда шампанское пили? Или всё же лакирнули?

— Ну, было дело, Всеволод Михайлович.

(Чин из Главпура удовлетворенно кивал головой — всё, мол, правильно, надо из них все подробности вытащить — и быстро записывал.)

— Так, а потом, конечно, девочек вызвонили?

— Да нет, Всеволод Михайлович!

— Как нет? А зачем тогда шампанское пили и коньячком лакирнули?

— Ну да, вызвонили девчонок.

— Так, а в «стекляшку» потом отправились добавлять. Так?

— Так, Всеволод Михайлович.

— И вас забрали.

— Забрали, Всеволод Михайлович и протокол в милиции составили.

— Это понятно. Протокол я даже читать не буду. Я его сразу порву. Известно, что они пишут. Сам не раз попадал. Всё. Пошли на тренировку.

Главпуровский чин в изумлении поднял голову:

— Как — на тренировку?

— А так, — ответил Бобров. — У нас игра через два дня.

Даже при самом богатом воображении невозможно спроецировать подобную ситуацию на Тарасова!

Они всегда были разными. С тех времен, когда играли. С разными подходами к спорту, к себе, к жизни. На площадке Тарасов и Бобров играли в одной тройке. Вместе с Бабичем. По свидетельству очевидцев, на льду они были единым целым, маленьким коллективом. Эта тройка, благодаря высокому уровню командных взаимодействий, в чемпионате СССР 1948 года забросила 97 шайб, остальные нападающие ЦДКА — всего 11. А вне площадки дружбу не водили. Бобров и Бабич всегда были вместе, Тарасова же с собой не брали. Да он и не стремился к ним, резко отрицательно относясь к случавшимся похождениям обоих. Тарасов считал, и считал справедливо — особенно с тренерской колокольни, — что его партнеры понапрасну тратят силы и здоровье. Поведение партнеров его, мягко говоря, не радовало. Пользуясь талантом и вседозволенностью, зачастую поощряемой окружающими, они подавали плохой пример команде — чего уж тут радостного?

Высказывалось мнение, что Бобров как специалист хоккея не уступал Тарасову, но «целиком и полностью погрузиться в него не мог, поскольку периодически переключался на футбол». Так считает, например, журналист Леонид Трахтенберг.

Но вот другое мнение — известного советского футболиста, впоследствии тренера Владимира Федотова, сына легендарного Григория Федотова, вместе с которым в футбольном ЦДКА в разные годы играли и Тарасов, и Бобров. Вторым тренером в футбольном ЦСКА он работал при обоих. «Анатолий Владимирович посвятил спорту всю свою жизнь, тогда как Всеволод Михайлович видел в жизни немало других прелестей и не хотел себе в них отказывать, — полагает Федотов-младший. — Тарасов был Педагог с большой буквы. Говорят, он, подобно актеру, репетировал свои монологи у зеркала. Впрочем, с его мимикой и жестикуляцией достаточно было одного взгляда, чтобы всем всё стало ясно. Он постоянно что-то придумывал и изобретал. И результаты своих открытий и экспериментов не уставал заносить в тетрадь. Тарасову не хватало двадцати четырех часов в сутки, и поэтому на заре он уже был на ногах».

Вдова Боброва Елена Николаевна рассказывала районной газете «Сокол» о сохранившейся у нее фотографии, на которой Константин Симонов, Анатолий Тарасов со своим внуком и Всеволод Михайлович с маленьким сыном Мишкой на спортивной площадке дома вместе играли в хоккей: «Заслуженные пенсионеры нашего дома собирались за сеткой и смотрели, как это происходит — удивительное было зрелище». Но это, конечно, не значит, что выдающиеся мастера хоккея были добрыми соседями. Скорее всего, вместе их на площадке с детьми свел Симонов, приехавший к кому-то из них в гости и попросивший устроить дружеский матч.

«Со своим “недругом” и соседом по дому, — говорила в другом интервью Елена Боброва, — они почти не общались. А вот я дружу с Ниной Тарасовой и ее дочками».

Нина же Григорьевна высказывалась на этот счет уклончиво: «Тарасов считал, что режим для всех. Но в душе к Севе тепло относился, даже в книге так написал».