Юрий Башмет - Вокзал мечты

Он обожал звенигородский Посад. Место, где всего пятьдесят человек может вместиться в зал музыкальной школы. Это было счастливое время фестиваля "Посадские вечера", который он проводил летом с Олегом Каганом, Наташей Гутман и их общими друзьями. В этом фестивале помимо взрослых участвовали и их дети – совсем юные музыканты, которые еще только учились или оканчивали Центральную музыкальную школу. Для Рихтера вообще была очень важна атмосфера, когда люди – все – находятся в совместном "полете", когда царят творчество и любовь к музыке.

Не так ли было и на "Декабрьских вечерах" в Москве? Часто раздавались упреки, что они, мол, для элиты и туда многие не могут попасть. Да, с одной стороны, это так. А с другой, Рихтер прекрасно понимал, что настоящее большое искусство классической музыки требует как раз камерности. Музыкальные вечера в Музее изобразительных искусств как раз такими и были. И не стоит забывать: их все же снимало телевидение, так что видела вся страна.

Рихтер считал, что лучше записывать "живые" концерты, чем делать запись в студии. И вот на одном фестивале, где он был артистическим директором, запретили делать запись нашего концерта. Нельзя, мол, и все! А когда мы вышли на сцену, оказалось, что стоят чужие микрофоны, видимо ангажированные устроителями фестиваля. Тут Рихтер так разозлился, что сломал их прямо на глазах у всей публики. Я подумал – сейчас отменят концерт. Стал его успокаивать, говорю:

– Да боже мой, отставили в сторону, и все нормально.

Потом руки дрожали и у него, и у меня. Нерв был большой.

А однажды я опоздал на концерт из-за болезни. Это было в Монпелье, на фестивале, который проводило "Радио Франс". Я задержался на полтора часа, потому что просто не мог двигать рукой, поехал к врачу. Врач привел меня в более-менее рабочее состояние, было больно, но я все же мог играть.

Когда мы на автомобиле буквально влетели на площадь, выяснилось, что публика не разошлась, а уселась за столиками кафе рядом. Сидели и ждали, потому что "Радио Франс" передавало постоянно: прямая трансляция задерживается, так как один из артистов по уважительной причине опаздывает, начало трансляции будет тогда-то.

Приезжаю. Душа болит, совесть мучает – боже мой, заставить Рихтера ждать! Это катастрофа! И вообще – сорвать концерт, прямая трансляция – ужасно!

Влетаю за кулисы, он стоит в углу. Я говорю:

– Ради бога простите! Ради бога!

И тут же начинаю открывать футляр.

Он мне:

– Юра, я волнуюсь, вы же не атлант. Вы сможете играть?

– Да. Я для этого и ехал. Простите, извините, я вам очень благодарен, что вы…

И в ответ:

– Ну-у, я просто за вас волнуюсь. Конечно, мы будем играть!

Так всегда: казалось, он может отреагировать резко – и будет прав, а он отнесся по-доброму, все понял и посочувствовал.

Дальше было очень смешно. Мы вышли на сцену. Там, оказалось, был сделан настил, и для меня оставалось очень мало места. Когда мы начали играть, какой-то человек пошел с видеокамерой по центральному проходу к сцене, повернул, и я понял, что, если сейчас Маэстро увидит этого типа, никакого концерта не будет. Мне ничего не оставалось, как только проделать настоящий цирковой трюк. Несколько знакомых русских и менеджер, бывшие в зале, говорят, что получилось потрясающе. Я, продолжая играть, двигался, как ширма, между Рихтером и этим оператором, чтобы Маэстро не увидел камеру.

Потом Святослав Теофилович меня спросил:

– А почему вы все время ходили?

Я ответил:

– А там очень неудобный настил, я все время искал место получше.

Оператора Рихтер не заметил и был очень доволен этим концертом. После концерта он предложил мне вместе поужинать. Я никак не мог пойти к нему сразу и сказал:

– Если можно, я приду попозже.

– Да, да, конечно, я буду ждать.

В результате я пришел только в четыре часа утра и решил, что не стану его будить, это некрасиво.

А на следующее утро встречаю Святослава Теофиловича расстроенным, невыспавшимся. Я извинился – встреча моя, мол, давно была назначена и касалась контракта для моего оркестра. Думал, мы час поговорим, но ошибся. Рихтер спросил:

– А когда вы освободились?

– В четыре часа утра, где-то в половине пятого был у вас, но не решился будить.

– Жаль. Я до шести утра вас ждал. Надо было войти.

И опять-таки не ругался.

"Кто стоит, тот и солист"

Рихтер был азартный человек. У него вообще была теория – раз мы родились, то должны все попробовать. Как-то он взялся уговаривать меня бросить курить, а я так и не смог это сделать. Спрашиваю его:

– А вы курите или когда-нибудь курили?

Он отвечает:

– Да я и сейчас хочу, дайте мне пару сигарет.

– Зачем сразу пару, я вам по одной буду давать.

– Нет, нет, прямо сейчас!

Взял пять сигарет, вставил их в рот и выкурил одновременно, и еще сказал, что любит, когда до самого нутра доходит – тогда понятно, зачем курить.

А вот еще типично рихтеровская шутка… Были мы во Флоренции с концертами. Висит афиша, а на ней: "Святослав Рихтер и Юрий Башмет". Он сказал, что отказывается давать сегодня концерт.

– Почему?

– Потому что должно быть написано "Юрий Башмет и Святослав Рихтер".

– Почему? Как? Вы Маэстро, вы – Рихтер! Все правильно, все нормально.

– Нет, – упрямится он.

– Но кто же тогда солист? – спрашиваю я.

– Кто стоит, тот и солист. И должно быть именно так.

Святослав Теофилович был большим умницей, с колоссальной фантазией. Она проявлялась, например, в неожиданности поступков. Однажды мы с ним невероятно загуляли во Франции. Мы от всех убежали, прелестно поужинали, много говорили о творчестве, о музыке. Он потрясающе знал либретто всех опер, все сюжеты. А после ужина сели в машину (я был за рулем) и ночью поехали по его старым знакомым – звонили в дверь, будили – в общем, дурачились. В одном из домов мы сели вместе с ним за рояль и стали импровизировать. Темы, которые предлагал Рихтер, были неповторимы. Я ему предложил, например, музыкально изобразить ощущение акробата в цирке в момент какого-нибудь тройного сальто. А он мне – сон пьяной собаки.

Так мы импровизировали, играли в четыре руки, и забыть это невозможно. А потом на сцене, в концертном зале, он опять превращался в Марса, если хотите.

Альтовая соната с Марсом

Когда я первый раз услышал Сонату для альта и фортепиано Шостаковича, мне даже странным показалось – цитата из "Лунной сонаты" на струнном инструменте! Стал над ней работать – мурашки по телу. Описать эту музыку невозможно, нет таких слов! Я уже говорил – она требует такой отдачи, что не сразу можно после ее исполнения прийти в себя. Даже Шуберта, даже Шопена можно исполнить как бы немножко "со стороны", абстрагируясь чуть-чуть, а эту сонату – нет. Берешь смычок, входишь в совершенно особое состояние и оказываешься непосредственно в мире происходящего. Гораздо ближе, чем публика, которая тебя слушает. Ты первый в очереди в чистилище, что-то вроде того.