Саймон Монтефиоре - Красный монарх: Сталин и война

Ознакомительный фрагмент

Выбив трубку, Сталин неожиданно вскочил и закричал на генерала Жукова:

– Вы пришли пугать нас войной? Вы хотите эту войну, потому что у вас мало наград, или вас не устраивает ваше звание?

Жуков сильно побледнел и сел. Тогда встал Тимошенко. Он поддержал начальника Генштаба. Его слова вызвали новую вспышку гнева.

– Это все дело рук Тимошенко, – возмущался Сталин. – Это он всех готовит к войне. Если бы я не знал его как хорошего солдата еще по Гражданской войне, то давно бы приказал расстрелять.

Тимошенко ответил, что он только цитирует слова Сталина о том, что война неминуема.

– Видите, – обратился Сталин к членам политбюро, – Тимошенко отличный человек. У него большая голова, вот только в ней мало мозгов. – Он нравоучительно поднял большой палец. – Я говорил это для того, чтобы повысить бдительность и боевую готовность наших солдат и офицеров, а вы должны понимать, что Германия никогда не будет воевать с Россией по собственной воле. Вы должны понимать это! – С этими словами Иосиф Виссарионович выбежал из кабинета, оставив после себя гробовую тишину. Через несколько секунд он открыл дверь, просунул в комнату рябое лицо и громко проговорил: – Если вы намерены спровоцировать немцев на границе передвижениями войск без нашего разрешения, то, запомните мои слова, покатятся головы! – И он громко захлопнул дверь.

Сталин вызвал в Москву Никиту Хрущева, который должен был следить за украинской границей, и не отпускал его назад. «Сталин приказал мне повременить с возвращением, – рассказывал Хрущев. – „Подожди, – сказал он, – не торопись ты так. Зачем тебе нестись обратно сломя голову?“»

Хрущев занимал особое место среди сталинских фаворитов. Возможно, всесокрушающий оптимизм, льстивая преданность и хитрость украинского руководителя делали его самым незаменимым товарищем в этот напряженный момент. Сталин находился в смятении и замешательстве. Он был деморализован и, если верить Хрущеву, даже пребывал в состоянии легкого паралича. Вождь пытался успокоить свою совесть бессонными ночами и беспробудными пьянками в Кунцеве. «В воздухе пахло грозой, – говорил Хрущев. – Причем очень сильно!»

В пятницу, 20 июня, Хрущев наконец не выдержал и сказал:

– Я должен возвращаться, Иосиф Виссарионович. Скоро начнется война. Она может застать меня в Москве или на обратном пути на Украину.

– Верно, – неожиданно согласился Сталин. – Поезжай домой.

19 июня Андрей Жданов, правивший страной вместе со Сталиным и Молотовым, отправился на юг в полуторамесячный отпуск. Астма и дружба со Сталиным, которая мало чем отличалась от стальных объятий удава, отняли у него все силы.

– У меня плохое предчувствие, – с тяжелым вздохом признался он вождю. – Вдруг немцы нападут во время моего отсутствия.

– Немцы уже упустили самый благоприятный для нападения момент, – успокоил его Сталин. – Скорее всего, они атакуют в 1942 году. Не переживай, поезжай в отпуск.

Микоян считал Жданова наивным, но Молотов пожимал плечами и говорил:

– Больному человеку следует больше отдыхать.

«Итак, мы отправились в отпуск, – вспоминал его сын Юрий Жданов. – В Сочи мы приехали в субботу, 21 июня».

20 июня только что вернувшийся в Берлин Деканозов решительно предупредил Берию о том, что нападение немцев неминуемо. Лаврентий Павлович пригрозил своему протеже неприятностями, если он будет продолжать говорить о войне, а Сталин сердито пробормотал, что медлительный картлиец недостаточно умен, чтобы разобраться во всех хитросплетениях мировой политики и дипломатии. Лаврентий Берия отправил «дезинформацию» Сталину со своей запиской. Она была написана, как всегда, льстивым, но на этот раз слегка ироничным языком: «Наш народ и я, Иосиф Виссарионович, твердо помним ваше мудрое предсказание: Гитлер не нападет в 1941 году!»

Примерно в 19.30 Анастасу Микояну, заместителю премьера, отвечавшему за торговый флот, позвонил директор Рижского порта. Двадцать пять грузовых кораблей с немецким флагом неожиданно подняли якоря и вышли из гавани, хотя многие из них еще не разгрузились. Микоян тут же примчался в приемную Сталина, где уже собрались несколько членов политбюро.

– Провокация! – рассердился вождь. – Пусть уходят.

Партийные руководители были сильно встревожены, но, конечно, промолчали.

Вячеслав Молотов был обеспокоен не меньше других.

– Ситуация неясна и крайне запутанна, – признался он болгарскому коммунисту Георгию Димитрову 21 июня. – Мы участвуем в „Большой игре“. К сожалению, сейчас не все зависит от нас.

Генерал Голиков прислал Сталину новые донесения разведки. «Эта ваша информация – английская провокация. Найдите автора и накажите!» – написал на них Сталин.

Масла в огонь добавил звонок пожарных. Они сообщили, что в немецком посольстве жгут документы. Британское правительство и даже Мао Цзэдун (один из самых, пожалуй, удивительных источников информации по линии Коминтерна) забрасывали Москву предупреждениями о скором нападении. Сталин позвонил Хрущеву и предупредил, что война может начаться на следующий день. Потом он вызвал Тюленева, командующего Московским военным округом, и спросил:

– Как обстоят дела с противовоздушной обороной Москвы? Учтите, ситуация напряженная. Приведите противовоздушные войска Москвы в состояние боевой готовности на семьдесят пять процентов.

Суббота 21 июня выдалась в Москве теплой и облачной. В школах уже начались каникулы. Футболисты московского «Динамо» проиграли матч первенства страны. В столичных театрах показывали «Риголетто», «Травиату» и «Трех сестер».

Сталин и политбюро заседали весь день. Они то собирались в Маленьком уголке, то расходились, чтобы через час-другой встретиться вновь. Ранним вечером Иосиф Виссарионович был сильно обеспокоен все более угрожающими донесениями, которые не могли рассеять даже угрозы репрессий. Примерно в половине седьмого к нему опять пришел Вячеслав Молотов.

За стеной Маленького уголка, в приемной у открытого окна, сидел Александр Поскребышев и маленькими глотками пил нарзан. Он позвонил Чадаеву, молодому сотруднику Совнаркома.

– Что-нибудь важное? – шепотом осведомился тот.

– Думаю, да, – ответил Поскребышев. – Хозяин разговаривал с Тимошенко. Он очень взволнован… Все ждут… ну сам понимаешь… нападения немцев.

Около семи Сталин приказал Молотову вызвать в Кремль Шуленбурга, заявить протест против разведывательных полетов немецких самолетов и попытаться как можно больше узнать о намерениях фашистов. Немецкий граф примчался в Кремль. Молотов торопливо вернулся в свой кабинет, который располагался в том же здании. Тем временем позвонил Тимошенко. Маршал доложил, что, по словам немецкого дезертира, атака начнется на рассвете. Сталин метался между горькой реальностью и ошибочной верой в непогрешимость своей интуиции.