Петр I - Василий Берг

попал в беду или по меньшей мере не навлек на себя царскую немилость. (Но) царь возразил (на это), что никогда не вспоминает о (действиях), совершаемых (людьми) в пьяном виде, и что если я о нем (другого) мнения, то (стало быть) плохо его знаю. Тогда я попросил, чтоб (царь) хотя бы назначил мне выпивать по моим силам одну меру, (общую) для всех собраний, с тем чтоб потом меня оставляли в покое. Казалось, царь (готов был) на это согласиться; (он) спросил, сколько же я в состоянии выпить и (какую меру) желал бы (назначить)? “Литр венгерского вина”, – отвечал я. Но (царь) потребовал, чтоб я выпивал два (литра): один за его (здоровье), другой за (здоровье) его жены, как он называл стоявшую тут же Екатерину Алексеевну. Тогда я попросил, чтоб (мне) было определено полтора литра, (цельный) за (здоровье) царя и пол(литра) за его любовницу. Последняя говорила, что этого довольно, и предстательствовала за меня пред царем, но он настаивал на своих условиях, (т. е.) на двух литрах. Ввиду этого я в шутку упал на колени, (продолжая) просить (его) сбавить на полтора литра. Но и царь тоже сейчас же упал на колени, говоря, что он так же хорошо и (так же) долго может простоять таким образом, как и я. После того ни один из нас не захотел встать первым и, стоя (друг перед другом) на коленях, мы выпили по шести или по семи больших стаканов вина; затем я поднялся на ноги полупьяный. Окончательного же решения на (мою) просьбу так и не последовало».[71]

Однажды Юль попытался втихаря ускользнуть с одной из попоек, но Петр явился к нему домой и заставил вернуться к столу, причем – в ночном одеянии (таково было наказание за «дерзость»). «Сам царь редко выпивает более одной или, в крайнем (случае), двух бутылок вина, – пишет Юль, – так что на столь многочисленных попойках я редко видал его совершенно – что называется как стелька – пьяным. Между тем (остальных) гостей заставляют напиваться до того, что они ничего не видят и не слышат, и тут царь принимается с ними болтать, стараясь выведать, что у каждого (на уме). Ссоры и брань между пьяными тоже по сердцу царю, так как из (их) взаимных укоров ему (открываются) их воровство, мошенничество и хитрости и он пользуется случаем, чтобы наказывать виновных. Таким образом оправдывается пословица: когда воры бранятся, крестьянин получает обратно (украденный) товар».[72]

Завершаются «Записки» фразой: «За (1710) год я больше ничего не имею сообщить. Остается только возблагодарить всеблагого Бога за Его милосердие и за благополучное и счастливое завершение этого года, (обратиться к Нему) с горячею молитвой об избавлении на будущее время от всяких несчастий, в ряду которых чрезмерное пьянство занимает не последнее место».[73]

Французский посланник Жак Кампредон, присутствовавший на праздновании спуска на воду восьмидесятишестипушечного корабля «Фридемакер», писал в Париж: «Пили страшно много, и каюта до того наполнилась, наконец, дымом и гулом голосов, что невозможно было ни дышать, ни расслышать друг друга. “Папа” и кардиналы стали петь, а караул никого не выпускал, так что я никогда в жизни не подвергался такому тяжкому испытанию». Аналогичное впечатление зафиксировано в записках брауншвейгского резидента Фридриха Христиана Вебера: «Дюжина бокалов Венгерского и две кварты водки, которые я должен был выпить в два приема из рук и теперь еще здравствующего вице-царя Ромодановского, отняли у меня всякое чувство и разум; впрочем утешение оставалось мне в том, что почти все другие гости спали уже на полу, и никто по этому не мог заметить оплошности другого».[74]

Водку Петр предпочитал анисовую, но за неимением мог пить и «грубую», то есть – плохой очистки. Уважал царь и перцовку, причем «адски крепкую», а из вин больше всего любил токайское. Что же касается пива, то его Петр пил вместо воды. В то время такой подход был распространен по всей Европе, от Британии до Ливонии, поскольку вода была источником ряда болезней, в первую очередь холеры. Люди не имели представления о микроорганизмах и не знали, что воду можно обеззараживать кипячением, они просто видели, что употребление пива не создает проблем и потому, если была возможность, пили его.[75]

В дневнике Юста Юля содержится много наблюдений бытового характера, в том числе и касающихся Петра. «Когда царь обедает в гостях, то кушанье для него всегда готовит собственный его повар, ибо царь особенно любит известные блюда, которые (по его вкусу?) умеет (только) приготовлять его повар».[76] Скорее всего, дело было не в мастерстве повара, а в том, что Петр опасался принимать пищу, приготовленную посторонним человеком – разве мало монархов было отравлено? Кстати говоря, царский повар Иоганн фон Фельтен был по национальности датчанином.

Вот другое наблюдение Юля: «(Царь) часто развлекается (точением) и, путешествуя, возит станок за собою. В (этом) мастерстве он не уступит искуснейшему токарю и даже достиг того, что умеет вытачивать портреты и фигуры. (При моем посещении) он временами вставал из-за станка, прогуливался взад и вперед по (комнате), подшучивал над стоявшими кругом (лицами) и пил (с ними), а также (порою) разговаривал то с тем, то с другим, (между прочим) и о самых важных делах, о каковых удобнее всего разговаривать (с царем именно) при подобных случаях. Когда (же) царь снова садился за станок, то принимался работать с таким усердием и вниманием, что не слышал, что ему говорят, и не отвечал, а с большим упорством продолжал свое дело, точно работал за деньги и этим трудом снискивал себе пропитание».[77]

Пожалуй, самой удивительной чертой Петра, совершенно несвойственной большинству монархов, была его демократичность, премного удивлявшая иностранных гостей (свои понемногу к этому привыкли). Тот же Юль пишет о том, что при представлении Петру официальная часть ограничилась вопросом о здоровье датского короля, а затем царь вдруг спросил, не служил ли Юль во флоте. Юль ответил утвердительно, после чего Петр сел за стол, пригласил Юля сесть возле себя и завел беседу по-голландски. Разговаривал царь настолько задушевно, будто был ровней посланнику и знал его много лет. Но сильнее всего поразила датчанина привычка Петра являться без приглашения в дома своих приближенных и иностранных дипломатов и сидеть в гостях до позднего вечера. Юль считал подобное поведение высшим проявлением беззастенчивости.

Однако не вином единым жив человек. Вот вам загадка: сможете ли вы сказать, о каком чудесном средстве, начавшем распространяться в России в