Джей - О Милтоне Эриксоне

Примерно в это время я начал общаться с Эриксоном и как- то спросил его, что бы он сделал с рассуждениями пациента о воображаемом цементе в животе. Эриксон ответил: “Я бы по­шел с ним в больничную столовую и попробовал пищу, кото­рую им там дают”. Я был поражен поверхностностью подхода к проблеме. Но Эриксон продолжал: он рассказал бы пациенту о пищеварении и о том, какие продукты перевариваются легко, а какие — трудно. Я чувствовал, что Эриксон просто понятия не имеет о том, как нужно работать с подобными психотическими маниями. И только спустя какое-то время я совершенно случай­но заглянул в больничную столовую и попробовал то, что вы­нуждены были есть больные. С этого момента я стал подходить к делу реалистичнее и начал думать, что лечение пойдет успеш­ней, если пациент выйдет из больницы в реальный мир, а не будет продолжать сидеть в палате и жаловаться на желудок.

Спустя несколько лет, когда наша работа по проекту продви­нулась достаточно далеко, Эриксон все так же намного опере­жал и нас, и время. Вспоминаю 1958 год, когда я какое-то вре­мя лечил оторванных от реального мира психотиков. При этом мы даже проводили терапию со всей семьей. Вдохновленные от­крытием коммуникативного подхода, мы старались наладить связи между детьми и родителями и добиться их свободного вы­ражения чувств и мыслей друг о друге. Нашей целью были бо­лее гармоничные и близкие взаимоотношения между членами семьи. Я рассказал о нашем подходе Эриксону, и он заявил, что, по его мнению, стремление добиться близости между под­ростками психотиками и их родителями — ошибка. “Это непод­ходящий возраст для близости, — сказал он. — Это возраст, когда юная личность должна рвать семейные связи”. Я, конеч­но, подумал, что Эриксон не понимает важности коммуника­тивной теории и не знаком с новым развиваемым нами подхо­дом, подразумевающим опору на семью. И лишь спустя не­сколько лет я понял, что решение проблем подростка-психотика лежало не в достижении единства с семьей, а скорее в том, чтобы помочь родителям и подростку разъединиться и сделать это максимально безболезненно.

Мне не хочется создавать впечатление, будто Эриксон всегда опережал нас и все знал, ничему не учась. Мы тоже оказывали на него влияние, как однажды я с удивлением обнаружил. В те дни у Эриксона был собственный способ проведения психотера­пии шизофреников. Например, его пациенткой была учитель­ница, которую время от времени посещали видения. Он убедил ее хранить галлюцинации в шкафу в его приемной, где они мог­ли бы быть в безопасности и не мешали ей работать. Она так и сделала и навещала Эриксона лишь для того, чтобы положить в шкаф новую галлюцинацию. Через какое-то время она решила переехать в другой город, но волновалась, что в тяжелую мину­ту не сможет обратиться за помощью к доктору Эриксону. И тогда он посоветовал ей в случае приступа запечатать галлюци­нацию в конверт и послать ему по почте. Женщина согласи­лась. Время от времени она посылала Эриксону свои видения, и этот прием давал ей возможность вести нормальную жизнь вдали от терапевта. В этом деле меня более всего поразило даже не то, что Эриксон придумал процедуру с посылкой галлюци­нации в конверте, а то, что он сохранял все эти конверты на тот случай, если однажды она вернется и захочет на них взгля­нуть. Что, впрочем, впоследствии и случилось.

Если внимательно проанализировать вышеизложенный при­ем, становится очевидно, что Эриксон полагал: вылечить боль­ную невозможно, а можно лишь добиться некоторой стабилиза­ции ее поведения. Прошло некоторое время, и я как-то зашел к Эриксону в гости. В его приемной была девушка, которая принесла показать ему свои свадебные фотографии. После ее ухода он объяснил, что она была шизофреничкой, но уже прак­тически полностью выздоровела. Я заметил, что раньше он ут­верждал, что в случае шизофрении добиться выздоровления нельзя, можно только стабилизировать ситуацию. И я спросил, не изменились ли его взгляды на шизофрению. Он ответил, что так оно и есть, и, подумав, добавил: “В конце концов, я тоже ведь чему-то научился у вас, ребята”.

Эриксон всегда был готов изменить свои методы и поэкспе­риментировать с новыми приемами — и в этом состояло его ко­лоссальное преимущество. Он был прагматиком. Рассматривая Эриксона и его терапию с более широкой точки зрения, обна­руживаешь, что его прагматизм и его подход — по сути своей истинно американские. Истории и случаи, которые он часто рассказывал, взяты из фермерской жизни и отражают систему ценностей небольших провинциальных городков. Рассказывал ли он о краже яблок из сада или купании в речке или восторгал­ся студенческой жизнью — казалось, это говорит сама “средняя Америка”. Он знал, как растут и взрослеют дети в Америке, и это знание давало ему четкую картину всех этапов семейной жизни и процессов повседневного бытия. Он знал разные реги­оны страны и особенности взглядов, уклада жизни и предрас­судков их жителей. Он понимал разные культуры, так как хоро­шо знал свою родную и мог проводить сравнения.

Работа Эриксона отражала психиатрическую традицию, от­личную от европейской, в которой основной упор делался на классификацию и диагноз. Хотя Эриксон обращал внимание на диагноз, основной его интерес был в том, как добиться изме­нения. Он концентрировался на цели лечения, и поэтому делал упор на практические средства ее достижения. Он был прагма­тиком и легко перестраивался, когда его первоначальный под­ход не срабатывал, и начинал использовать новую процедуру, не настаивая на традиционном, но неудачном методе. Не забо­тясь о принадлежности к философской школе, Эриксон обра­щался к реальному миру с его реальными проблемами. Он сове­товал терапевтам использовать работающие техники и отбрасы­вать без сожаления потерпевшие неудачу, невзирая на тради­цию. Он не предлагал опираться на опыт какого-нибудь выдаю­щегося специалиста. Скорее, он учил отстаивать свои взгляды, опираясь на результаты собственной работы. Эти идеи характер­ны для американского прагматизма, так же, как эриксоновская нацеленность на активные действия, а не на созерцание и пас­сивное ожидание изменений.

В пятидесятые годы в США наступил бурный расцвет новых психотерапевтических направлений. В моду вошел вопрос: “Как менять людей?” — изучение и классификация отошли на второй план. Развивались бихевиоризм и семейная терапия. Все стали меньше философствовать и больше беспокоиться о соци­альных изменениях. Эриксон опережал время и изменился сам задолго до прихода этой моды. Чтобы продемонстрировать зна­чение его вклада в “терапевтическую революцию”, следует от­метить, что позиция Эриксона по вопросам лечения была абсо­лютно противоположной позиции традиционных терапевтов. Трудно поверить, что он всегда шел против течения. И точно так же трудно поверить в то, что методы, предлагаемые господ­ствующим направлением психотерапии, были настолько непра­вильными, что действительно успешными стали диаметрально противоположные методы. Позвольте мне обобщить некоторые основные аспекты вклада Эриксона в психотерапию, противо­поставляя их взглядам, господствовавшим в психотерапии не­сколько лет назад.