Ольга Мочалова - Голоса Серебряного века. Поэт о поэтах

«Балалаечка вечерних трав».

В те времена принято было уделять преувеличенное внимание себе. В. А. не избегла этого.

«Проходишь, как луч озабоченная».

«Уходишь и плачешь, босая жар-птица».

Помимо самолюбования, тут увлечение капризом, своеволием. Кокетливо звучит:

«Гори — не гори. Не гори!»

Вдумываясь в ее творческий процесс, видишь, что стих вызван, пожалуй, в основном изысканием детали, а не внутренним напором чувства. Главное — отдельные впечатления.

«С мостиком озерным бережно и нежноЦелуются безвестные копыта».

К этим заключительным строчкам поэтически-крепко прилажено все предыдущее описание с его «коллекцией раритетов» вроде:

«Нестерпимые серебристости заречных купающихся в утре голосов».

Деталь для художника может быть всем. Но деталь, определяющая суть или ведущая к сути. Здесь же деталь подчас повисает в воздухе, не создавая целого.

В последнем сборнике военного времени, за год до смерти В. А. отрешилась от словесной манерности. Темы ее шире — гражданское рвение, действительность дня — находят в ней сострадательный отклик. Человечески «Вахта» — шаг вперед, но художественно она некрепка. Уклон в грубоватую уличную разговорность не вызрел в хлесткую меткость народной речи.

Что ж получается? Порицаю поэтессу, память о которой хочу удержать для других? Нет. Упомянутые недостатки — только препятствия к тому лучшему, основному, что заставляет хранить ее имя. Препятствия эти можно одолеть. Пускай из уцелевших стихов можно сделать тоненькую книжку — вещей в 25–30, в ней для чуткого слуха зазвучит музыка редкой прелести.

«Никогда не тонулаМоя лирная скрипка», —

говорит В. А. о себе. Как назову этот голос, этот инструмент, который всегда слышала в ее стихах? Если не «лирная скрипка», то какое-то соединение арфы и флейты. Русская поэзия, да и всякая, всегда изобиловала «теплыми» стихами. Стихи Мониной тоже «теплые», но тепло это на другое не похоже. Любовь к жизни, людям, травам, облакам, но такая необщая. Есть в ней нежная озабоченность обуютить вещь, одарить ее «жемчужной дужкой». Уменье подобрать к явлениям полуволшебный «шкатульный ключик повестей», стремление сделать подарок, угадав чье-то сокровенное желание. Ее художническая особенность — меткая небрежность, когда слово изронено, как полусонное угадывание, вскользь, но в цель.

О бурном ненастье своего времени она сказала:

«Кто-то ломал или кто-то метил.А, может быть, просто по мне грустил».

Муза ее характеризуется ее строками о весне:

«Почти далекая, легкая.Как цветенье дымки,Почти ничего не трогая»…

Свойственна ей нелюбовь к яркому, громкому. Она говорит: «Эта бледность ярче красок». Томик ее стихов должен быть «тихий и стихийный».

Есть еще высокоценная черта творческого облика В. А. — целомудренность страдания. Говоря о боли, о гибели, она не жалуется, не кричит, не рыдает, а только издали упоминает. Так в обращении к дочери:

«Это мне —Камень на пламени.Так не будет тебе,Пока ты со мною».

Со свойственным ей лаконизмом, «весь воздух собрав», передает она в двустишии ужас постигшей ее трагедии:

«На поле битв пустынном я оставлюЖестокую лирокрушенья дрожь».

Иногда ее стихи убеждают в том, что общепринятый порядок слов, грамматика должны отпасть, как нечто отжившее, перед какой-то мимовольной бессвязностью. Жаль только, что — иногда.

Светило поэтессы, всегда сопутствующее ее лирическому пейзажу, — всегда месяц.

«О, месяц, месяц, месяц — ясный князь!»

Особое отношение, как к органу восприятия — к руке.

«На зоркой, зоркой на руке горитВесь меловой твой лик».

В. А. не выросла до полного овладения своим даром. Причины не только в слабости ее жизненной воли, тяжелой личной судьбе, но и в трудности исторического момента. Ее поэтический опыт не должен пройти бесследно. Так петь могла бы бело-розовая повилика, виясь на изгороди и останавливая прохожих над зацветшей могилой.

В. А. Мониной

Ты в юности моей шла впереди.Я дивовалась легкостью походки, —Так смотрят с тайной завистью в грудиНа вольное отплытье в море лодки.

Твой голос, ясный взор и стан —Все было не от грубой плоти,А несмеянные устаИ молча говорили о полете.

В годину бедствий, пору мятежаТы чем-то все была неуловима.Прохладной веяла в полдневный жар,Ударами грозы неопалима.

Все срывы, весь провал забуду я,Не буду помнить меткую небрежность, —Соперница и сверстница моя! —Она была нежней, чем нежность.

Мне кажется, лелея образ твой,Держу в руках прозрачное созданье,Которого нарушили покой,Дав женское именованье.

По струнам арфы медленной рукойПорой рассеянно блуждая,Ты находила вдруг звучаний строй —Властительных — изнемогая.

О. А. Мочалова

2. Михпет. Михаил Малишевский

Мы шли Арбатской площадью. Она была тогда совсем другой. Гоголевский бульвар завершался банком, просторная округлость упиралась в угол Арбата и скорбную позу Гоголя.

В Знаменском переулке в школьном помещении происходило поэтическое собрание, возглавляемое Вячеславом Ивановым. При нем состоял тогда забавный мальчуган Миша, кот[орый] держался очень важно и читал всегда одно стихотворение — «Рябина». Помню, что на этом собрании со школьной парты я читала стихотворение, которым начинается мой первый сборник «Рассветный час».

«Жизнь, если ты меня настигла,Искать всегда я будуИгр и пиров.Видя,Что зелень любит буйство,Облака — измену,А ветер и вода — внезапность.И если обнимает нас простор,Пусть в сердце бабочка дрожитБожественного смеха».

Вячеслав Иванович пальцами показал, как дрожит бабочка. Он улыбался мне.

Михпет впервые меня провожал и впервые высказывал свое большое признание, кот[орое] с перерывами сохранилось до конца дней. Точных слов не помню. Он говорил о силе, самостоятельности и значительности моих стихов, как ни у кого из наших сверстников. И тут же он строго придирался, как ему было свойственно, требовательному критику: «А что это у Вас сказано: „Чужеядная сырость“? Что чужое ест сырость?» — «Но я же говорю от лица человека. Сырость ест наше здоровье, разрушает ткани». Так началось дружеское знакомство, длившееся с изменами и перерывами лет 40.