Ги Ротшильд - Наперекор Сталину

Нетерпимость одних французов по отношению к другим была столь велика, что мои слова, сказанные журналистам сразу после моего приезда из Франции, были злостно истолкованы. Я непредвзято заявил, что маршал Петэн еще не утратил популярности, что очень многие искренне верят в его желание перехитрить немцев и оттянуть время. Банальные истины, но журналистам оценки и суждения эмигранта хотелось видеть только белыми или же только черными.

Оказавшись в водовороте противоречий и сомнений, я заставил себя критически взглянуть на голлистскую прессу. И тут я ухватился за представившуюся мне возможность повидаться с Алексисом Леже. Мы как-то встречались с ним до войны, и теперь я ждал этой встречи. Мне хотелось поговорить не с поэтом Сен-Жон Персом (псевдоним Леже), но с бывшим ответственным секретарем Министерства иностранных дел. Его мнение тоже было небезынтересно, хотя все в Нью-Йорке знали, что в отношении Лондона у него нет твердой позиции.

Он принял меня очень любезно, и я до сих пор еще слышу этот удивительный голос, его речь с легким креольским акцентом: «Во всяком случае, в этом генерале привлекает то, что он не строит из себя политика; это отсутствие политического опыта придает ему особый колорит, в нем есть что-то свежее.»

Он говорил как-то шутливо, как будто о чем-то по сути своей совсем несерьезном.

Эта история приобретает особый смысл, если вспомнить яростное противодействие де Голля избранию Сен-Жон Перса во Французскую Академию, но это было уже позднее. Похоже, Генерал выносил суровый приговор, не подлежащий обжалованию, всем, кто не поддерживал его полностью и безоговорочно, в особенности в тот момент, когда их голоса были для него такими ценными.

Желая разобраться в особенностях американского законодательства, я встретился с адвокатом моих родителей Абе Бьенштоком, человеком пылким и восторженным, но в то же время очень энергичным и удивительно жизнестойким. Он оставался моим другом до самой его недавней смерти. Мой отец и дядя Робер снимали маленькую контору из трех комнат на Пятой Авеню, где молодой человек из Голландии по имени Петер Флек пытался распутать сложные хитросплетения документов, заполнял многочисленные декларации, приводя в порядок дела моей семьи. Я, как мог, помогал ему, используя деловые бумаги, которые привез с собой. Тогда мысленно я был далеко, предвидя, как после войны наш скромный кропотливый труд принесет свои плоды и из крохотной клеточки разовьется могучий организм сильного финансового учреждения в Америке, учреждения, которому я посвящал все свое время после национализации нашего банка во Франции.

В конце войны Петер Флек совместно с двумя голландскими партнерами основали консалтинговую фирму. Она процветала, и двадцать пять лет спустя мы смогли продать ее на выгодных условиях. В 1967 году при моем содействии эта консалтинговая фирма была преобразована в «Инвестиционный банк». Наши английские кузены охотно к нам присоединились, и таким образом был создан «Нью-Корт секьюритис» (Нью-Корт - это название здания в Лондоне, где нашел убежище банк Ротшильдов). Это учреждение медленно, но стабильно и планомерно развивалось вплоть до 1981 года, когда произошел конфликт с его президентом - генеральным директором, который в середине года нас покинул. Тогда было решено, что его место займут Ротшильды. Мой кузен Эвелин - председатель лондонского банка «Н. М. Ротшильд и сыновья» - и я стали сопредседателями. Отныне общество называлось «Ротшильд инк.», и именно оно впоследствии дало французской ветви моей семьи возможность вновь занять достойное место в финансовом мире.

* * *

После нападения на Перл-Харбор Америка оказалась на пороге войны. Но поскольку во Франции существовала свободная зона, я по-прежнему призывал поддерживать отношения с правительством Виши. На примере одного печального инцидента можно показать, как в то время относились к французам. Великолепный пассажирский теплоход «Нормандия», купленный Соединенными Штатами у Франции, находился в Нью-Йоркском порту, когда на борту его вспыхнул пожар. Французский инженер-конструктор этого корабля оказался тут же на месте и, лучше кого бы то ни было зная это сооружение, предложил свои услуги в борьбе с огнем. Но он был французом, а значит, ему не доверяли; от услуг инженера отказались, и «Нормандия» сгорела дотла.

В то время как Соединенные Штаты с удивительной быстротой занимались мобилизацией своих людских и материальных ресурсов, я не прекращал думать о том, как продолжить борьбу, и мало-помалу освободился от противоречивых мыслей, которые до сих пор не покидали меня.

По правде говоря, за это время не появилось чего-то нового и значительного, что прояснило бы для меня положение дел; я продолжал испытывать влияние голлизма, он по-прежнему привлекал меня. Я повиновался импульсу по другой причине. В какой-то мере это было дерзкое решение, в то время как выбрать Гиро было бы решением мудрым. Когда я записался добровольцем, от меня не скрыли, что оформление документов английской стороной потребует времени. Кроме того, моя отправка в Европу возлагалась на Англию, которая не имела ни малейших причин предоставлять какие-то привилегии нескольким французским добровольцам.

В конце 1942 года американцы высадились в Северной Африке. Все ожидали, что власти Виши будут быстро изгнаны с этих территорий. Мой отец особенно волновался за судьбу алжирских евреев: правительство Виши недавно отменило декрет Кремьё, по которому с 1870 года они становились гражданами Франции. Местные власти оставались вишистами и ничего не предпринимали, между тем как американцы не решались оказывать на них давление. Мой престарелый отец, уже далеко не здоровый, лишенный положения и влияния, охваченный силой почти пророческой, имел мужество протестовать. После недель ожидания и разочарований он потерял терпение и написал тогдашнему Государственному секретарю Самнеру Уэлсу длинное письмо, в котором он разоблачал несостоятельность американцев в столь важной области. По-видимому, он затронул очень чувствительную точку, поскольку этот политик ответил открытым письмом, где утверждал, что обвинения моего отца ложны, при этом слово «ложь» присутствовало в письме неоднократно. Вскоре алжирские евреи вновь получили французское гражданство. Это была победа голлистов, поскольку большинство руководителей еврейской общины Северной Африки во многом помогало войскам союзников. Во всяком случае, в глазах американцев мой отец вернул себе доверие. Его жест скорее отвечал моральному долгу, нежели каким-то политическим целям. Отец действовал в соответствии с пронесенной сквозь годы семейной традицией, согласно которой защищать евреев всегда и везде - это священный долг каждого члена нашей семьи. Я поклялся никогда не забывать этот поступок отца.