Не переходи дорогу волку: когда в твоем доме живет чудовище - Лиза Николидакис

могло быть зашифровано даже в звуке. Иногда он доезжал до дома, и единственным звуком был кашель глохнущего двигателя; на следующее утро я видела его сгорбленным за рулем и на цыпочках пробиралась мимо водительского сиденья по дороге в школу. В других случаях дверь быстро захлопывалась после приезда, при этом раздавался короткий металлический звон, и я бежала по коридору, ныряла в кровать и притворялась, что сплю. На этот раз фары потухли, но я не услышала, как закрылась дверь. Я прислушалась, но так ничего и не услышала. И все же решила, что я в безопасности. В конце концов это был мой день рождения. Единственный день, когда всем полагается быть добрыми ко мне.

В конце концов раздался знакомый стук: ручка входной двери ударилась в стену гостиной, там уже давно была выдолблена дыра в штукатурке. Я выглянула в окно и увидела, что дверь его фургона осталась открытой, в салоне горел свет. Бесшумно выйти? Поначалу он не заметил меня, и я стала наблюдать. Его мотало, словно человека, который движется по воде во сне. Казалось, он принес с собой порывистый ветер, и когда он так проходил мимо дивана, мой Пегас соскользнул на пол. Когда отец приблизился к кухне, я затаила дыхание – так еще бывает, когда проезжаешь мимо кладбища, и это затаенное дыхание заставляет тебя чувствовать себя невидимой в своей неподвижности. Я надеялась, что он ударится о стену и тут же повернется в сторону спальни, как те пластмассовые утки, по которым стреляют на карнавале, но он увидел меня, остановился и уперся в дверной проем. Под мышками на его белой рубашке виднелись желтые пятна. «Как будто от чая, – подумала я, – или от мочи».

– Где твоя мать?

– У тети Дорис. – Это была ее лучшая подруга.

«Поздравь меня с днем рождения, – подумала я. – Скажи это. Скажи: с днем рождения!»

– Ты почему не в кровати?

Я показала на открытый учебник:

– Делаю домашку. Почти уже все.

Он пробормотал что-то невнятное, какую-то смесь греческого и английского, а затем оттолкнулся одной рукой от стены. Я было подумала, что на этом наш обмен любезностями закончился, но, придя в себя, он уставился в мою сторону. Казалось, он перестал ориентироваться в пространстве. На что он смотрел? На меня? На недоеденный торт на стойке? Мог ли он видеть воздушные шары, привязанные к моему изогнутому стулу?

– Ты жирная, – сказал он.

Без эмоций, без нажима. Просто констатировал факт.

Я смотрела на пятно засохшего желтка на тканевом коврике перед собой и ковыряла его ногтем большого пальца, пока коридор не заскрипел под его весом и не хлопнула дверь спальни. В моих ушах шумел океан, кровь бурлила. Мой отец нацелился на тело, которое я не могла видеть со стороны, на мои мягкие бедра и мясистый живот – я уже начала считать, что эти места в десять раз больше, чем следовало бы. Когда я жаловалась на свою упитанность, мать говорила: «Ты зацикливаешься на отдельных местах, хотя смотреть нужно на всю картину целиком». И она была права; я снова и снова препарировала саму себя перед зеркалом. До сих пор я с трудом могу смотреть рекламные ролики с девушками, которых показывают по частям – свободная рука тянется в кадр, потом виден только грудастый торс без головы. Я воспринимала себя точно так же: в двадцатисантиметровых складках бедер, в вытянутых слоях жира, выпирающих над джинсовой талией. Мне никогда не пришло бы в голову увидеть себя целиком.

В одиночестве за кухонным столом меня терзало разочарование – за день рождения, о котором я так сильно заботилась, за то, что я поставила себя в еще одно положение, чтобы меня ранили, за то, что я не стала стройнее ради отца. Это те временные отрезки, которые я не могу измерить. Как долго я просидела тогда за столом? Несколько минут? Час? В конце концов я встала и открыла входную дверь, огляделась в поисках неизвестных собак или людей и, никого не обнаружив, выскочила на улицу, чтобы закрыть дверь фургона. Вернувшись в дом, я положила Пегаса на спинку дивана и отправилась в спальню, где обнаружила пьяного в хлам отца, вырубившегося на моем двуспальном матрасе.

Мы часто по очереди приводили его в чувство, осторожно перетаскивая с дивана в спальню, но в этот раз все было по-другому. Он никогда не терял сознание у меня в комнате. Что бы он здесь ни творил, у него всегда хватало ума убежать, а это пьяное чучело моего отца нарушало наш с ним негласный договор.

– Папа, – я пошевелила его руку.

Ничего не изменилось.

– Папа, иди уже в свою кровать.

Он ответил каким-то полухрюканьем, примитивной попыткой что-то сказать, которая повисла в воздухе. Я отвернулась, чтобы не почувствовать ее запах. Мой отец был Гидрой – существом настолько ядовитым, что даже дыхание его было смертельным.

– Папа, папа, иди в свою постель. Папа, папа!

Что-то во мне закипало. С каждым словом «папа» мое горло сжималось все сильнее. Мне была нужна моя кровать. Она была моей, я никак не могла пойти спать к нему в постель, от которой воняло потом, печным жиром и его пердежом.

– Папа!

Я крикнула так громко, как только могла, и тут же пожалела об этом. Его левый глаз открылся и закатился в глазнице. Раньше, чем я успела увернуться, он ударил меня тыльной стороной ладони по щеке, от чего я отлетела на книжную полку и вызвала дождь из кукольных миниатюр и книг в мягких обложках. В страхе, что за одним ударом последует еще несколько, я бросилась на кухню и дождалась, пока он снова не захрапит. Я чувствовала щеками, как тикает пульс.

Дальше я сделала то, чего еще не делала: позвонила матери. «Ты же знаешь, мне можно рассказать обо всем».

Когда она ворвалась в дверь через двадцать минут, на ней легко мог быть надет плащ супергероя.

Мать наклонила мое опухшее лицо так, чтобы лучше разглядеть его на свету, ее прохладные и тонкие пальцы прижались к моему подбородку, а затем велела мне оставаться на кухне. Не знаю как, но ей удалось разбудить его. Драка переместилась в их спальню, а я быстро перебежала в свою, забилась там в угол кровати и спряталась под одеялом. Я чувствовала его запах от одеяла.

Всю меня заполнили песочные часы сожаления. Я разбудила его на секунду и увидела в его блуждающем взгляде, что никого не было дома, мой отец находился в этот момент будто на другом