Иван Федюнинский - Поднятые по тревоге

Пришлось расстаться с капитаном Шамшуровым. Больше мне его встретить не довелось: на другой день он был убит…

Едва я закончил разговор с авиаторами, как позвонили из штаба фронта и сообщили приятную новость. Оказалось, что мое ходатайство удовлетворено и командиру 310-й стрелковой дивизии Замировскому присвоено воинское звание «генерал-майор». Я поспешил обрадовать старого сослуживца, с которым всего несколько дней назад пришлось говорить так круто и который все-таки с честью справился с трудной задачей.

Замировского на КП дивизии не было. Я сообщил новость начальнику штаба и сказал, что завтра приеду, чтобы лично поздравить генерала.

Утром следующего дня поехал в 310-ю дивизию, захватив с собой петлицы со звездочками и нарукавные генеральские нашивки для Замировского. Встретил меня начальник штаба.

— Рад командир дивизии новому званию? — спросил я.

— Еще как! — усмехнулся начальник штаба. — Вначале не поверил: брось, говорит, шутить. А потом на радостях так стукнул меня, что я едва на ногах устоял. Вы же знаете его привычку хлопать собеседника в грудь.

Да, эту привычку Замировского я знал. Он был человеком плотным, крепким и, несмотря на полноту, очень подвижным. Рука у него была тяжелая, так что я искренне посочувствовал начальнику штаба.

В течение нескольких дней мы вели разведку, но района сосредоточения войск противника обнаружить не удалось, хотя было ясно, что он производит какую-то перегруппировку. Оценивая обстановку, тщательно сопоставляя отрывочные и далеко не всегда точные данные разведки, я постепенно начал думать, что противник скорее всего может нанести новый удар западнее Волхова на войбокальском направлении. Полной уверенности в этом у меня не было, и все же решил значительную часть войск армии сосредоточить там.

Ослабляя оборону непосредственно перед Волховом, я шел на известный риск, но считал его оправданным. В том, что прямо на Волхов гитлеровцы наступать больше не станут, мы почти не сомневались.

Оставив под Волховом своего заместителя генерал-майора Микульского, поздно вечером 16 ноября я выехал в деревню Горка, где располагался командный пункт армии.

Было уже совсем темно, а ехать пришлось по лесной дороге. Машина прыгала по корневищам, так что шофер с трудом удерживал руль.

— Включи фары, — сказал я водителю, — а то еще врежемся в какой-нибудь пень.

Лучи фар вырвали из темноты небольшой участок разбитой дороги и свисавшие над ней широкие заснеженные лапы елей. Машина пошла быстрее. Но вот лес кончился. Где-то неподалеку должен находиться совхоз «Красный Октябрь».

Неожиданно на дороге появился высокий, уже немолодой солдат с винтовкой. Он шагнул из темноты прямо в свет фар и решительно поднял руку.

— А ну, туши свет!

Шофер выключил фары. Стало так темно, что я не мог разглядеть не только дорогу, но даже стоящего рядом солдата, до которого легко мог дотянуться рукой.

В общем-то солдат был прав, но я знал, что до переднего края не меньше 2–2,5 километра, торопился на КП и поэтому сказал:

— Ты верно рассуждаешь, и совет твой хороший, но сам посуди: как же я поеду в такой кромешной тьме? Тут и разбиться недолго.

Солдат не видел, с кем разговаривает, и вообще был не очень стеснительным. Он потоптался, подумал, попросил закурить и уже довольно миролюбиво сказал:

— Вот что, дорогой товарищ, ты здесь свет потуши, а проедешь подальше, там — как хочешь, шут с тобой.

— Поехали, — приказал я шоферу…

На командном пункте я пригласил к себе начальника штаба армии генерал-майора А. В. Сухомлина и члена Военного совета бригадного комиссара В. А. Сычева.

Второго члена Военного совета — секретаря Ленинградского обкома партии Бумагина — в тот день на КП не было. Он вообще появлялся в штабе лишь на короткое время, так как занимался в основном организацией партизанского движения в тылу противника.

В отличие от Бумагина бригадный комиссар Сычев был кадровым политработником. Он родился на Урале, в семье горнового Саткинского металлургического завода. Василий Андреевич и сам работал на этом заводе, пока в 1922 году не ушел в армию добровольцем. Во время боев на Халхин-Голе он был комиссаром 9-й мотомеханизированной бригады. Я тогда встречался с ним, но близко знаком не был. Только теперь, работая вместе, я смог высоко оценить этого опытного, грамотного в военном отношении политработника.

Генерал-майор А. В. Сухомлин до войны был начальником кафедры оперативного искусства в Академии Генерального штаба. Теоретические вопросы он знал досконально. Сухомлин по праву мог считать меня своим учеником, но, несмотря на это, мое назначение командующим армией воспринял как должное, и мы с ним быстро сработались.

— Давайте, товарищи, посоветуемся, как поступить в создавшемся положении, — обратился я к Сухомлину и Сычеву. — С резервами у нас туго, а противник вот-вот начнет новое наступление. И самое неприятное состоит в том, что мы пока почти ничего не знаем о его намерениях.

Сухомлин и Сычев предложили сократить фронт армии на 10–15 километров за счет отвода войск в районе Тортолодо. По их расчетам, это позволило бы высвободить две-три дивизии для парирования ожидаемого удара.

Но я не мог согласиться с таким предложением. На мой взгляд, оно было неправильным, потому что потом пришлось бы с боем занимать оставленный рубеж. «К этому прибавлялись и соображения чисто морального характера: ленинградцы ждали от нас помощи, рассчитывали, что мы не только остановим врага, но и прорвем блокаду, а тут речь идет об отступлении.

— Нет, — сказал я, — такой вариант не подходит. Надо подготовиться к отражению удара, используя наши скудные резервы и войска, которые следует снять с волховского направления. Так будет вернее.

Тут же доложил командованию Ленинградского фронта свои соображения и добавил, что начальник штаба и член Военного совета имеют особое мнение.

Бригадный комиссар Сычев принялся излагать это мнение, но слушавший его А. А. Жданов перебил:

— Военный совет фронта утверждает решение командующего армией как единственно правильное в данной обстановке.

Итак, решение принято. Но для осуществления его не хватало точных сведений о противнике.

Нужно было добыть «языка», и я подумал, нельзя ли использовать для этого танки. Неподалеку от деревни Горка располагались части 21-й танковой дивизии. Приехал туда и приказал собрать командиров машин. Понимая, что захват пленного — дело трудное и рискованное и что справиться с ним может только очень смелый и инициативный танкист, я хотел, чтобы кто-нибудь из офицеров сам вызвался на это. Кратко обрисовав обстановку, спросил: