Дональд Спото - Мэрилин Монро

Союз Мэрилин с психоаналитиком в последний год ее жизни стал болезненно запутанным и сложным. Уже в октябре Гринсон регулярно отменял посещения остальных пациентов, назначенных к нему на прием в кабинете на Роксбери-драйв, и мчался к себе домой на частную встречу с Мэрилин. В ноябре после окончания психотерапевтического сеанса Мэрилин часто оставалась, чтобы выпить с его семьей бокал шампанского, — раз и навсегда отказавшись сохранять свою анонимность в качестве пациентки и позволяя Гринсону относиться к ней с небрежной фамильярностью. Вскоре она начала задерживаться и на обед — часто по три-четыре раза в неделю. Ральфа Робертса, который всегда приезжал за Мэрилин пунктуально, доктор Гринсон все чаще отправлял ни с чем, а Мэрилин поздно вечером отвозил домой кто-либо из членов семьи врача. Психотерапевт, по мнению его жены, рассматривал свою знаменитую пациентку как «члена семьи», реализуя тем самым «свою мечту о создании неба на земле, такого дома, который врачует все душевные раны».

Однако то, что явилось результатом этих возвышенных устремлений, продемонстрировало одновременно и слабость Гринсона, оказав безусловно вредное влияние на него самого, на его семью и пациентку: Гринсон быстро превратился в психотерапевта, который сам черпает пользу из предоставляемых советов. Вместо того чтобы научить Мэрилин находить в себе способность принимать независимые и автономные решения, он сделал из нее человека, еще в большей мере зависящего от других, укрепив тем самым собственное доминирующее положение. Мэрилин, пользуясь его позволением и даже требованием, звонила в особняк Гринсонов в любое время дня и ночи, чтобы побеседовать о своих мечтаниях, опасениях, колебаниях по поводу сценария или предстоящей деловой встречи, а также о странных сторонах того или иного своего альянса. Поскольку к ней относились как к члену семьи, то она и вела себя так, словно действительно принадлежала к семье, — приходила к ним в дом, когда ей того хотелось, и даже просила юную Джоан Гринсон повозить ее по городу, если Ральф был занят чем-то другим. «Он переступил границу, определяющую отношения между врачом и пациентом, — сказал коллега и друг Гринсона, психиатр доктор Роберт Литмен. — Вовсе не намекаю, что в их отношениях было что-то ненадлежащее, но наверняка такие отцовские проявления, а также восприятие артистки как члена семьи становились источником большой опасности. Все это поставило его в невыносимую ситуацию».

Джоан и ее брат Дэниел (тогда студенты колледжа) знали, что их отец является решительным адептом теории Фрейда; однако Гринсон сказал и им, и жене, что, по его мнению, в случае Мэрилин традиционный фрейдовский подход не принесет желаемого эффекта, что этой молодой женщине нужен пример стабильной семьи, если она сама собирается создать таковую. Мэрилин, по его признанию, настолько очаровательна и сверхчувствительна, что только он один в состоянии спасти ее. Каждый коллега доктора Гринсона по специальности наверняка резко осудил бы этот явно выраженный комплекс избавителя.

С точки зрения Мэрилин, столь тесный союз — которому она была не в силах противостоять — поначалу льстил ей и являлся вполне приемлемым. Однако Гринсон был не в состоянии дать Мэрилин ничего, что заменило бы ей потребность в работе, заменило потребность свершить что-нибудь в качестве актрисы; и поскольку Мэрилин ничем не могла компенсировать свою творческую бездеятельность, то она впадала в депрессию. В тот период она отправила Норману Ростену грустное стихотворение, выражающее сомнения по поводу способа лечения ее души.

Спаси же Спаси же Спаси же

Не знаю чего мне хотеть

ощущаю в себе столько жизни

А жажду одну только смерть.

Как сказала Мэрилин своим лучшим друзьям, некая частица ее «я» не соглашается с тем, чтобы психотерапевт ею манипулировал — но она чувствовала, что впадает во все большую зависимость от него.

Одним субботним днем в конце ноября доктор решился на безумно эгоистичный шаг. Когда Мэрилин пришла к нему на сеанс, тот велел ей вернуться к ожидавшему в машине Робертсу с распоряжением. Походя к автомобилю, актриса была — и Робертс никогда не смог этого позабыть — чрезвычайно огорчена и заплакана. «Доктор Гринсон, — сказала она, — считает, что ты должен возвратиться назад в Нью-Йорк. Он выбрал мне в качестве компаньона кого-то другого. У него сложилось мнение, что двое Ральфов в моей жизни — наверняка слишком много. Я объясняла, что зову тебя Рафом. "Ведь он же Раф!" — повторяла и повторяла я ему. Но он сказал, что нет — мне нужен кто-то совсем другой».

Не вдаваясь в дискуссии, Ральф на следующий день пришел после обеда в квартиру Мэрилин забрать прибор для массажа, с помощью которого ежедневно вечером массировал артистку. Глория Лоуэлл сказала ему, что слышала, как Мэрилин проплакала всю ночь, поскольку хотела, чтобы ее друг остался. Попав в зависимость к Гринсону, актриса не отважилась воспротивиться столь неординарному приказу разорвать дружеские отношения с хорошим и преданным ей человеком. Таким образом, Мэрилин Монро не стала более зрелым человеком и не расширила свой горизонт; совсем напротив, она сделалась психически более слабой, более зависящей от других и более погруженной в детство. «Она стала освобождаться от многих людей из своего окружения, которые только кормились и наживались за ее счет», — написал Гринсон об этом периоде жизни Мэрилин.

На следующий день Робертс перед отъездом в Нью-Йорк пришел попрощаться со своей подругой, но не смог разбудить ее, хотя пять минут звонил в дверь. Размотав садовый шланг, словно хотел полить кусты и цветы, Робертс направил струю воды на окно квартиры Мэрилин. Та отодвинула шторы, раскрыла раму и сказала: «Я знаю, о чем ты думаешь, но всё в полном порядке». Да, — призналась она, — меня немного пошатывает после приема слишком большой дозы снотворного. Но у нее была причина, чтобы принять столько таблеток. Жильцы соседнего дома организовали ночью шальную вечеринку и, зная, что рядом с ними проживает знаменитая кинозвезда, выстроились у нее под окном, скандировали ее имя и призывали присоединиться к ним.

Мэрилин никогда не довелось узнать фамилию своей хозяйки дома, и она с ней ни разу не встречалась; это была актриса, игравшая когда-то небольшие роли и использовавшая временами фамилию Жанна Кармен. Точно так же как Роберт Слэтцер, Кармен после смерти актрисы вылезла на свет божий, чтобы использовать факт своего проживания неподалеку от Мэрилин Монро с целью сколотить на этом деньги. Утверждая, что она была субквартиранткой Мэрилин в доме на Доухени-драйв, она начала в 1980 году выдумывать всякие низкопробные и непристойные истории, которые не находили никакого фактического подтверждения: например, про бешеный роман знаменитой актрисы с Робертом Кеннеди с разгульными свиданиями, веселыми вылазками в Малибу и купанием нагишом.