Виктор Бузинов - Десять прогулок по Васильевскому

В этих некогда оформленных Фоминым интерьерах, собственно, я и пристрастился к чтению довольно серьезных книжек. Библиотеки у нас с матерью не было; книги, которые годами собирал отец, сгорели в блокадной печке, а новыми мы еще не успели разжиться. Мне нравилось проводить здесь вечера: в двух шагах от собственного дома, в уюте, тепле и мягком свете настольных ламп. Кстати, домой мне книги одно время не выдавались по причине утери «Опытов» Монтеня, а за столом читать разрешалось, к чему я постепенно, видимо, и привык. Здесь же, не пройдя из-за слабых легких отбор на океанографию, которой я мечтал заняться, поступив на географический факультет Университета, стал готовить себя к будущности филолога, к экзаменам, которые мне вновь предстояло держать. Я еще не знал, что моих баллов, набранных два года назад при поступлении на геофак, окажется вполне достаточно для перевода на отделение журналистики филфака. Особенно, если при этом будут газетные публикации. А они, слава богу, уже были.

Правда, публикации эти, а может быть, печатные органы, в которых они появлялись, не очень-то нравились моему тогдашнему приятелю, будущему большому, а тогда начинающему поэту Глебу Горбовскому. «Смена» – тьфу! – любил повторять юный Глеб Яковлевич. Он шаркал при этом подметкой по тротуару, как если бы растирал плевок, и добавлял еще кое-какие слова. Впрочем, как я подозревал, сам он был не прочь напечататься на страницах этой самой «Смены».

С Глебом и связано одно мое необычное, скандальное посещение библиотеки Льва Толстого.

О нем он вспомнит многие годы спустя в своих заметках литератора «Остывшие следы». «Тогдашнее наше шествие с Бузиновым по Большому проспекту, – пишет Горбовский, – обращало на себя внимание прохожих. Причиной проявленного интереса послужили наши эпатирующие наряды, в которые мы облачились в тот день. Во-первых, яркие женские шляпы. Старомодные, из довоенных материнских залежей. Шляпы с вуалетками, перьями и огромными полями! В своей шляпе я проделал отверстие и выпустил наружу залихватский клок волос. На спинах у нас алели бубновые тузы, нашитые на жилет и кофту опять же – не из нашего с Бузиновым молодежного гардероба. На штанах – вызывающие заплаты, которых в послевоенные, отнюдь не джинсово-хипповые годы почему-то все жутко стеснялись. В таком виде, держась на людях, как можно невозмутимее, заявились мы в библиотеку имени Льва Толстого. И потребовали выдать „Дневник писателя“ Достоевского, чем еще больше повергли своих зрителей в уныние и трепет, ибо „Дневник писателя“ слыл тогда чуть ли не запрещенной книгой. Получив отказ, мы запросили брошюру критика Ермилова „Достоевский – мракобес и реакционер“, которую предусмотрительно взяли из дома и держали до поры до времени за пазухой.

Получив из рук молоденькой библиотекарши брошюрку (а надо сказать, что в библиотеке я был записан давно), мы откровенно накинулись на сию жалкую книжонку и с диким рычанием на глазах изумленной публики разорвали ее на мелкие клочки. Дело подходило к вызову милиции, когда из-под полы кофты была извлечена копия и мы, извинившись за причиненное беспокойство, покинули заведение…»

Здесь я прерву затянувшуюся цитату. Надо сказать, что, если подходить ко всему сообщенному Глебом Яковлевичем с позиции рассказа Акутагавы «Ворота Расемон», то я оставляю за собой право обозревать место преступления собственным оком. Не помню я про Ермилова. Про шляпы и тузы на жилетках помню, а вот про Ермилова запамятовал. По-моему, ретировались мы из библиотеки, не разрывая на клочки никаких брошюр. Был эпатаж – это да! Маленькие Франсуа Вийоны, рано ставшие баловаться вином и жаждущие острых ощущений, мы порой просто искали публичных скандалов и находили их. Тем более, было это через год после смерти Сталина, и гены страха уже давали сбой, переставали работать в режиме самосохранения…

Боюсь скуки, боюсь скуки…Я от скуки могу убить.Я от скуки податливей сукиБомбу в руки – стану бомбить!

Это Глеб тех далеких лет. Я люблю его, может быть, больше всех других поэтов. Он мой, родной, василеостровский.

Пройдут годы, и библиотека имени Льва Толстого переедет на Шестую линию в дом № 17. А в ее бывших апартаментах на Большом откроется консульство ГДР, которое еще годы спустя сменит Дом немецкой экономики и представительство Гамбургской торговой палаты.

По занимаемой на петербургском радио должности когда-то я имел право «выходить на паркет», то есть посещать, естественно, по приглашению, приемы и пресс-конференции в консульствах стран социалистического содружества. Я был хорошо знаком с консулом ГДР Хайнцем Бауэром. Обычно, после третьей под красную рыбку, когда общество у стола начинало кучковаться и травить анекдоты, я, прижавшись спиной к кафельной печи, вкрадчиво обращался к консулу со своим фирменным разговором. Это был отработанный номер. Речь шла о первом владельце этого дома, купце первой гильдии, василеостровском немце Адольфе Фридрихе Юнкере и создателе особняка, талантливом архитекторе, тоже немце по происхождению, Роберте Гедике. О купце я всегда врал напропалую, так как не знал ничего, кроме его имени. О Гедике же зато блистал почерпнутыми из какой-то книжки сведениями. Вежливый, круглый, как колобок, консул слушал или делал вид, что слушает меня. В эти минуты он был похож на кота, проглотившего вкусную мышь.

Я говорил и видел, как в зеркале напротив меня возникают то крошечное личико делающего гримасы мальчика, то лик тощего вида юноши в шляпке с пером и жилетке с бубновым тузом на спине.

Я болтал и улыбался своей болтовне…

Василеостровские сады

Прогулка четвертая

в которой автор предлагает читателям пройтись по бульварам Большого проспекта, узнать историю Румяниевского сквера и садика при Академии художеств, побывать на месте бывшего Ботанического сада, и убедиться в том, что когда-то было на Василъевском острове множество частных садов, следы которых можно встретить и по сию пору.

По сведениям, которые приводят член городской Управы И. П. Медведев и городской садовник В.И. Визе в своей книге «Описание древесных насаждений С.-Петербурга», изданной в 1907 году, в городе в начале века было в общественном пользовании «садов, скверов и бульваров числом 62». Занимали они площадь всего в 345 550 квадратных саженей (или около 1037 кв. метров), в то время как под парками островов и садами разных лиц и учреждений, представляющих свои зеленые владения для посещении петербуржцами, находилось 1 082 000 квадратных саженей земли, а в сугубо частном владении, закрытом для публики, числилось 1 594 000 квадратных саженей.