Юрий Пантелеев - Полвека на флоте (со страницами)

На этот раз стреляли мы английскому флагу — Аден

[67]

в то время принадлежал Великобритании. Как положено, сразу же получили ответ и неограниченный доступ на берег. Городок маленький, с обычными контрастами «белой» части, где живет знать, и «черной», где ютится беднота. Больше того, существовали даже «белые» цены на товары для европейцев и «черные» для местных жителей. Красивые, богатые здания гостиниц, учреждений и местной колониальной аристократии высились на набережной Аденского залива, у подножия горных хребтов. И почти рядом ютились маленькие нищие хижины. Мы наблюдали, как у низенького домика на пыльных камнях обедала большая семья. Хозяйка на печурке пекла лепешки. Тут же, рядом с детворой и стариками, поджав под себя огромные ноги, сидел верблюд, сосредоточенно и спокойно перетирая жвачку. Его умные большие черные глаза ласково смотрели на хозяина и на детишек. Чувствовалось, что это тоже непременный член семьи, великий труженик и незаменимый помощник в хозяйстве.

Осматривать в городе было нечего. Скалы и пыль, мелкая, въедливая. Поразило обилие такси — маленьких «фордиков». Их было здесь явно больше, чем требовалось. Управляли ими молодые симпатичные парни из местных жителей, очень опрятно одетые во все белое. Наш шофер с устрашающей скоростью гнал машину по самому краю обрыва, а на просьбу ехать потише весело скалил белоснежные зубы и твердил: «Ез, ез, рашен камрад бона, Ленин вери гуд». И летел дальше, не сбавляя скорости.

Мы уже привыкли слышать слова о Ленине и Советской России, как бы далеко мы ни были от нашей Родины. В устах простых людей эти слова всегда звучали с любовью и уважением. Да, нашу страну уже тогда знали и любили во всех уголках земли.

Погрузив уголь и другие запасы, мы через три дня вышли в океан. О Красном море и Адене не вспоминали — безрадостные, бесцветные места. На горизонте нависли черные тучи. Убрали тенты, опять протянули штормовые леера, на палубе закрепили все по-штормовому. На этот раз не зря. В первый же день Индийский океан показал себя. Дул зюйд-вестовый муссон, ровный и сильный, дул нам в корму. Большая волна, рыча и скаля белоснежные зубы, нагоняла нас. Было жутко, казалось, она вот-вот накроет корабль по самый мостик. Однако

[68]

так не бывало, пенный гребень подступал к самой палубе, но затем корма корабля взлетала, и волна с рокотом прокатывалась под ней. Иногда особо свирепая волна врывалась на палубу, обмывала все закоулки и с шумом скатывалась за борт уже где-то на носу корабля. Началась сильнейшая бортовая и килевая качка. Так бывает всегда, если идти курсом бакштаг кормой к ветру. Хотя дышалось легко, но число «заскучавших» моряков все время увеличивалось…

На мостике появился командир в стареньком брезентовом плаще с капюшоном, откинутым за плечи. Мы уже знали: если надевается плащ, значит, непогода всерьез. Максимов теперь с мостика не сходил и внимательно следил за рулевым, чтобы тот не уклонялся от курса и не поставил бы нечаянно корабль лагом (поперек) к волне. В этом случае волна могла причинить нам очень большие неприятности. Командир чувствовал себя отлично, бодро, подтрунивал над молодежью:

— Ну вот, все вам плохо — то жарко, то душно. Чем же сейчас плохо прохладно, чудесный ветерок. Только и любоваться океаном. А вы забираетесь в каюты… Товарищ комиссар, почему наши комсомольцы не поют «Вперед же по солнечным реям»?

Он подходил то к одному, то к другому, прежде всего к тем, кто стоял с позеленевшим лицом и с мрачными, тусклыми глазами, шутил, теребил, без конца задавал вопросы. Ответы подчас были нечленораздельными, но Максимова это не смущало. Он весело рассказывал, как сам, будучи гардемарином Морского корпуса, впервые попал в океанский шторм.

— Первый день было тяжело, на второй легче, а через год совсем привык…

Трепало нас четыре дня и ночи. Ведающий обучением курсантов старый моряк, прекрасный преподаватель Николай Федорович Рыбаков ходил по каютам и сокрушался:

— Товарищи, за день вы не взяли ни одной высоты светила. Так же нельзя. Ищите, может, среди туч поймаете звездочку…

Но все товарищи плотно лежали в койках, поднимались, лишь когда надо было заступать на вахту. Да и светил на небе никаких не было. Тучи висели низко и были непроницаемы. Обычно за день и ночь мы решали

[69]

не менее шести астрономических задач. Дело это нам уже изрядно приелось, и небольшой антракт в мореходной астрономии нас не огорчал.

Лишь на пятый день стало стихать, но еще долго бесшумно качала нас мертвая зыбь. Океан нашумелся и будто засыпал; рассеивались тучи, опять засветили звезды.

Теплым, ласковым вечером 8 сентября «Воровский» входил в большой и красивый порт Коломбо на острове Цейлон. Это был уже сказочно экзотический уголок со слонами, вековыми храмами, рыбаками на двойных лодках катамаранах и могучими, стройными и по-особому чистыми пальмовыми лесами… В порту стояло много кораблей различных наций. Он был защищен от океанских волн длинным каменным молом — пожалуй, самым большим из всех виденных нами портовых сооружений. Океанские волны яростно кидались на него, будто желая увидеть, что творится в порту, но мол был высок и крепок, в гавань залетали лишь брызги, вспыхивавшие на солнышке радугой. Стоянка, словом, была отличная.

Утром чуть свет наш корабль подвергся абордажу со стороны сотен торгашей в чистых белых одеждах. Подходили они на лодках. Были здесь старые и молодые мужчины, женщины с детьми. Очень деликатно раскланивались и улыбались, будто званые гости. Пока вахтенный начальник объяснял у трапа одним, что сейчас на корабль входить нельзя, другие уже залезали на палубу и тоже низко кланялись и улыбались. Это было неудержимое нашествие, его нельзя было остановить, как невозможно разогнать тучу мошкары. Скоро по палубе невозможно стало пройти, везде навалом лежали товары — фрукты и различные сувениры, а шлюпки все прибывали и прибывали. Пришлось принять решительные меры: вооружили шланги и начали мокрую приборку палубы. Гости, продолжая улыбаться, быстро исчезали, словно их смывало струями брандспойтов. Торговля продолжалась с лодок, прилипших к нашему борту.

Покупателями мы были плохими. Все наше внимание поглощала окрестная природа. Она была изумительной. Дома утопали в буйной тропической зелени. Дышалось в городе легко, и все окружающее радовало глаз. Конечно, и в Коломбо мы видели контраст между европейской и азиатской частью города. Казалось, будто природа

[70]

своей пышностью пыталась прикрыть бедноту одних и богатство других, но это ей все же не удавалось.