Елена Морозова - Мария Антуанетта

Шли дни траура, а значит, охота отменялась. Во время траурной церемонии принятия соболезнований едва ли не вся почтенная дамская часть двора стала врагами королевы. Согласно этикету придворные дамы, одетые в черное, по одной подходили к королеве и приседали перед ней в печальном реверансе. Дам было так много, что молодые и пожилые лица постепенно слились в единую черную безликую массу. Неожиданно молоденькая маркиза де Клермон-Тоннер, по должности стоявшая позади королевы и приближенных к ней дам, утомившись, присела на пол, спрятавшись за широкими юбками королевы и фрейлин. Сидеть ей быстро наскучило, и она стала дергать стоящих впереди за юбки. Заметив ее маневр, королева не выдержала и, прикрыв лицо веером, рассмеялась прямо перед носом у нескольких почтенных герцогинь, которые тотчас постановили, что «маленькая насмешница» издевается над шестидесятилетними особами и оказывает внимание только молодым. К партии противников королевы примкнули и молодые — например обе невестки; подружившись с тетками короля, они стали часто бывать у них и с упоением разбирать по косточкам приятельниц королевы и судачить о ее личной жизни, зачастую выдавая вымысел за действительность.

И в Шуази, и в Ла Мюэт, и в Фонтенбло королевская семья в полном составе выходила в парк, где принцы гуляли под ручку со своими женами, как простые буржуа. Король время от времени обнимал жену и даже украдкой целовал ее в щечку. Толпа, всегда собиравшаяся поглазеть на королевскую семью на прогулке, умилялась и кричала «Да здравствует король!», «Да здравствует королева!». Желая внести больше сердечности в семью, Людовик попросил братьев называть его не «величеством», а «братом». Однако идиллии не получалось. С первых дней граф и графиня де Прованс и граф и графиня д'Артуа отказались по утрам свидетельствовать свое почтение королю и королеве, в то время как к покойному королю в эти часы они являлись ежедневно. Артуа еще больше задирал старшего брата, наступал ему на ноги, прерывал на полуслове; Прованс действовал более осмотрительно, однако среди бумаг покойного короля нашли доказательства двойной игры Месье[8].

Во время прогулок к Марии Антуанетте подходили люди с прошениями, и она принимала их, одаривая просителей ласковой улыбкой. Многие считали, что именно благодаря ей от двора удалили Дюбарри, отправили в отставку непопулярного генерального контролера финансов аббата Террэ и еще более непопулярного канцлера Мопу, разогнавшего прежние парламенты и насадившего вместо них новые суды, где назначаемые королем магистраты фактически превратились в государственных чиновников на жалованье. Людовик XVI открыл публике доступ в Булонский лес, закрытый для посторонних во время правления его деда. В этом лесу королева часто гуляла как пешком, так и верхом, без специальной охраны, и подданные, проходя мимо или проезжая в экипажах, приветствовали свою королеву и восторгались ею как очаровательной женщиной. В отличие от Людовика, имевшего вид совсем не королевский (в нем не было ни величия, ни шарма, ни приставшей государю твердости), Мария Антуанетта, наоборот, была рождена королевой. «Высокая, превосходно сложенная, с восхитительной формы руками; у нее была самая легкая походка во всей Франции, гордая посадка головы, шея, как у античной статуи, а кожа столь прозрачна, что не допускала оттенков», — вспоминала художница Луиза Виже-Лебрен, написавшая, по признанию современников, самые удачные портреты королевы. По рассуждению Кауница, Мария Антуанетта идеально подходила на роль, к которой готовила ее мать: роли королевы, управляющей королем. Иначе говоря, той роли, которую прежде исполняли королевские любовницы, с небольшой поправкой: управлять нынешней королеве следовало в пользу Австрии. Она же дочь Марии Терезии, всю жизнь правившей империей Габсбургов твердой рукой не женщины, но императора.

Не занимаясь серьезными вещами, королева, тем не менее, была все время занята: ведь на нее смотрела вся Франция! Английский парламентарий Эдмунд Бёрк[9], посещавший Французское королевство как в мирные, так и в роковые годы, писал: «…никогда доселе не появлялось в Версале существо столь восхитительное; она едва вступила в эту сферу, украшением и отрадой которой стала; я видел ее в момент, когда она только всходила над горизонтом, подобная утренней звезде, излучающая жизнь, счастье и радость». Вся Франция пребывала в восторге от своей королевы, а та с упоением занималась тем, что «подавала себя», обдумывая туалет для каждого нового выхода. Многие, в том числе обстоятельный биограф королевы Антония Фрэзер, помещают фигуру Марии Антуанетты у истоков гламура, говорят о ней как об одной из первых гламурных личностей, которые, разрушая традиционные барьеры, создавали свой образ как исключительный, необычный и неотразимый. Женская красота первой начала разрушать сословные преграды: и маркиза де Помпадур, и графиня Дюбарри вознеслись на вершину власти благодаря своей красоте и женскому обаянию. Но если красота фавориток принадлежала, так сказать, лично Людовику XV, красота и обаяние Марии Антуанетты стали достоянием целой нации. Королеве подражали не только знатные дамы, но и жены зажиточных и не очень горожан. «Жена приказчика или лавочника может наряжаться как герцогиня. Правительство в это не вмешивается», — писал проницательный писатель Луи Себастьян Мерсье. Фасоны платьев, туфель, шляп, украшения и прически, которые носила королева, немедленно входили в моду. Любой мог увидеть королеву: помимо публичных трапез в Версале, королева посещала парки, театры и балы. Королева очень хотела нравиться; поклонение толпы отчасти вознаграждало ее за супружескую полужизнь.

Мария Антуанетта не задумывалась, почему на нее обрушилась всеобщая любовь, а главное, чего в этой любви больше — восхищения ею самой, обаянием ее юности или нелюбви к фавориткам и усталости от придворной амурной чехарды. Новое, непривычное сознание того, что королева, обитательница монархического Олимпа, стала ближе и доступнее в прямом смысле этого слова, что ей можно бросить цветок и коснуться подола ее платья, кружило головы и рождало толки. Мадам Кампан вспоминает, как десять лет за королевой буквально по пятам ходил некий шевалье де Кастельно из Бордо, о котором все знали, что он влюблен в королеву. Во время игры в карты шевалье становился напротив королевы; когда она выходила из кареты, он делал все, чтобы попасться ей на глаза; в церкви пробирался в тот угол, где она могла его заметить; в театре находил место рядом с ее ложей; он следовал за ней в Шуази, в Фонтенбло, даже в уединение Трианона, где бродил среди деревьев, издалека любуясь предметом своего обожания. «Ах, как он мне надоел, — вздыхала Мария Антуанетта, — но нельзя же его за это лишать счастья пребывать на свободе!»