Николай Пустынцев - Сквозь свинцовую вьюгу

— На подмогу, значит, к нам, хлопцы. — Голос у него басовитый, с резко выраженным украинским «г». — А то нам эти голодные фрицы совсем не дают житья. Навалились как саранча...

Младший лейтенант спросил бородача о том, что ему известно о «тыльных немцах».

Вместо ответа тот развернул лежавшую перед ним затрепанную карту и прокуренным пальцем ткнул в ее верхний угол.

— Вот тут, в хуторе Красном. В пяти километрах отсюда. Еще днем орда налетела. Все разнесла — подвалы, погреба...

Шел второй час ночи. После двадцатикилометрового перехода ребят клонило ко сну. Я сидел, забившись в угол избушки, вслушиваясь в голоса младшего лейтенанта и командира отряда партизан.

— Надо непременно дойти до хутора Красного, — сказал взводный. — Выяснить, сколько там этих окруженцев.

До Красного вела малоезженая проселочная дорога. Через час мы были уже на окраине хутора. До нас явственно доносились чужие гортанные голоса. Немцы!

Подползли к одному дому. Он стоял на самом краю хутора и казался безлюдным. Постучались в маленькое оконце. Никто не отозвался. Стучим еще. Наконец в сенцах тихонько скрипнула дверь. Кто-то внутри настороженно прислушивался.

— Откройте! Свои мы, русские...

Наружная дверь немного приоткрылась, на пороге показалась женщина, укутанная шалью.

— Да вы не бойтесь...

Женщина впустила нас в избу, по-матерински обняла каждого и тотчас же начала рассказывать о своих невзгодах.

— Уже вторые сутки нет спокою от этих иродов, — слезно жаловалась она. — Разграбили все, сожрали. Днем их в нашем хуторе, почитай, больше сотни было. Ко мне двое забежали. Последней курице голову свернули и ушли.

— А куда они направились? — спросил Шмельков.

— Известно куда, на большак, — ответила женщина. — В хуторе все поели. Теперь к большим селам подбираются. На Подгорное, должно быть, тронулись.

Младший лейтенант вытащил из планшетки карту и что-то пометил карандашом.

— Дело ясное, — сказал он, — можем считать, что задание выполнено.

В половине четвертого мы вернулись в Кукуречин. И надо было сразу, без всякой передышки двигаться в роту, но комвзвода разрешил бойцам часика два-три вздремнуть в хуторских избах. И эта передышка едва не стоила некоторым из нас жизни.

Для ночлега отыскали три избы. В самой окраинной расположились мы с Сашей Тимровым, рядом в белой мазанке — Зиганшин с Лыковым, в третьей, находившейся почти в центре хутора, — командир взвода, Шмельков и Давыдин.

Эх, старший группы!.. Зачем ты разбросал бойцов на ночлег по всему хутору?! Забыл о предосторожности, о врагах, что рыщут вокруг?

Изба, в которой мы ночуем, маленькая, тесная, с двумя небольшими оконцами, до половины засыпанными снегом. В узких сенцах остро пахнет хомутным дегтем. Духота. Нещадно чадит коптилка.

Дряхлый старик, стоя у притолоки, долго всматривается в нас слезящимися, с красными веками глазами.

— Служивые, значит, — шамкает он беззубым ртом. — Вся Расея-матушка на супостата поднялась. Давай вам бог, детушки. Увидите моего Иванушку, поклон передавайте. На позиции он. Второй год фашиста лупит.

Из-за печи, занимающей почти треть избы, выходит средних лет женщина с испитым, бледным лицом. Она скорбно качает головой:

— Вот всегда так. Не верит старый. А Ивана-то еще в первый год убили. Под Вязьмой... Похоронку принесли, а он не верит. Говорит, разобьем супостата, а Иванушка живехонький вернется. Чистое дите стал.

Женщина украдкой смахивает концом платка слезу.

Мы с Сашей быстро снимаем с себя маскхалаты, полушубки, фуфайки, валенки. А тело так отчаянно чешется. Женщина понимающе кивает головой:

— А вы разболакайтесь, ребята, разболакайтесь. Покуда спите, я всю одежу в печке выжарю...

Не заставляем себя долго ждать. Через минуту наше белье и гимнастерки с брюками лежат на табуретке, а мы, забравшись под стеганое одеяло, засыпаем мертвым сном.

Просыпаемся от сильного стука в окно. Спросонья не разберешься, в чем дело. Прислушиваемся. С улицы доносится беспорядочная ружейная стрельба.

Снаружи чей-то встревоженный голос предупреждает:

— В хуторе немцы!

Одеться, обуться, накинуть на плечи автомат — дело одной-двух минут. Пригодились учебные тревоги. Выбегаем на улицу. Спешим к избе, где находятся командир взвода со Шмельковым и Давыдиным.

Но не тут-то было. Там уже хозяйничают немцы. В мутном сумеречном свете видны их темные силуэты. Слышны гортанные возгласы, трескотня выстрелов. Что делать?

Влево от нас огородами, увязая по колено в снегу, бегут партизаны.

— Айда, ребята, с нами! — крикнул один из них в долгополой шинели (я сразу узнал в нем вчерашнего знакомца). — Айда с нами, — он указал рукой на темную чащу леса.

— Бросить товарищей! — говорю я. — Нет. Идем туда. Если погибнем, так все вместе...

— Немцев вы не одолеете, а ребятам навредите, — сказал партизан. — Они, может быть, схоронились в надежном месте. Зачем же врага настораживать?

Нам ничего другого не оставалось, как присоединиться к партизанам. Вскоре нас догнал Лыков.

— Где Зиганшин? — Я пытливо посмотрел на Андрея.

Лыков, не сбавляя шага, буркнул:

— Ахмет к командиру побежал...

Километрах в четырех от хутора, в лесной чаще, делаем привал. Уже совсем рассвело. На привале собирается до полусотни партизан. Одежда на них пестрая, живописная. Полушубки, шинели, шапки-ушанки, островерхие буденовки, папахи. Кто в чем. И вооружены они тоже по-разному: начиная от охотничьей двухстволки и кончая трофейными автоматами и винтовками.

Среди партизан заметил я и бородача, командира отряда. Он не торопясь подошел к нам, поздоровался, расспросил об оставленных разведчиках.

— А вы не горюйте, хлопцы. Освободим их. А вас зачислим на партизанское довольствие. Разведчик партизану — родной брат.

В то же утро после завтрака он пригласил нас к себе:

— Хочу с вами, хлопцы, покалякать, как с людьми военными. Академий я никаких не кончал. В гражданскую в Конной армии служил. Помкомвзвода был. А при мирной жизни в МТС работал бригадиром. Вот и посудите, какой из меня полководец. А партия поставила отрядом командовать...

Он развернул на столе карту, взял в руки ученический циркуль.

— Вот большое село Вакуловка, — командир указал концом циркуля на обведенный красным карандашом кружочек. — Отсюда до Вакуловки рукой подать: всего шесть километров. Сегодня связные доложили, что в Вакуловку еще прошлой ночью вошло до двух сотен немцев и мадьяр. Голодные ходят, допусти их, все заберут у колхозников. Вот я и кумекаю: что, если ночью ворваться в село и ударить по фашистам. Сделать это можно так: лесной балочкой, — он провел пальцем по карте, — я с одной группой партизан обойду Вакуловку с тыла, а другая зайдет ей во фланг.