Игорь Каберов - В прицеле свастика

Подо мной огромное болото. Ориентируюсь и доворачиваю самолет в сторону Ленинграда. Слева деревня, о рядом с ней ровное поле. Не сесть ли на это поле? «Нет, лучше сяду у следующей деревни, — думаю я. — все-таки это ближе к дому». Истребитель снижается быстро, а другой подходящей площадки для посадки я что-то не вижу. Вот еще одна деревня, за ней желтеет ржаное поле. Видна железнодорожная станция. Местность пересеченная — овраги, бугры какие-то. Садиться буду на фюзеляж.

Каждая секунда на счету. И все же в памяти мелькают кадры из кинофильма «Новеллы о героях — летчиках». Мне довелось посмотреть эту картину весной 1938 года (тогда я еще работал на заводе). Киноновеллы рассказывают о мужестве авиаторов. На истребителе И-16 не выпустилось шасси, и летчик ухитряется благополучно посадить эту скоростную машину прямо на фюзеляж. Экран заволакивает облако аэродромной пыли, уносимой ветром, а из кабины самолета выбирается улыбающийся летчик: «Все в порядке!» Мне это казалось ^удом. Я ходил на три сеанса подряд и не переставал восхищаться: «Какие бесстрашные люди эти летчики! Сколько настоящей романтики в их опасной работе!.,»

И вот сейчас мне самому предстоит совершить то же самое. И добро бы еще на аэродроме, а то бог знает где. Почему-то не вызывает у меня доверия это ржаное поле. Все ли сделано, что надо для посадки? «Э, да я же не привязан!» — обжигает меня тревожная мысль. Ловлю упавшие за сиденье привязные ремни, но застегнуть их одной рукой мне не удается. А высота уже шестьдесят метров. Впереди дома деревни. Бросаю ремни, с трудом перетягиваю через крыши домов, отворачиваю самолет от выросшего на пути стога сена. Вот уже крылья истребителя рубят колосья спелой ржи, потом пригибают ее, мнут. Самолет, как говорят о таких случаях летчики, скребет пузом по земле. Через десяток метров он ударяется о невидимое препятствие. Впечатление такое, будто на пути истребителя выросла каменная стена. Он становится на нос, разворачивается, падает на крыло, а затем всей своей массой грохается в рожь. Комья земли вперемешку с колосьями летят в кабину. Очки разбиваются о прицел, осколки стекла ранят мне правую бровь и щеку.

Впрочем, я не чувствую боли. Выскакиваю из кабины и пытаюсь определить, где нахожусь. Справа деревня, слева станция. Идет оглушительная пальба. Три фашистских бомбардировщика бросают бомбы на железнодорожную станцию. Одна из них попадает в будку стрелочника и разносит ее в щепы. Достаю пистолет и отползаю в рожь подальше от самолета. Начинаю приводить в порядок мысли. Выходит, что я на переднем крае. Но станция, видимо, наша…

Неожиданно стрельба прекращается. Приподнимаюсь и вижу: от деревни ко мне бегут люди. Впереди ребятишки. Вот один из них, шустрый парнишка, подбежал к самолету, забрался на него, осмотрелся.

— Ребята, здесь он, айдате за мной!

Три белокурых мальчугана приближаются ко мне.

— Дяденька, вы спрячьте пистолет, — говорит паренек, прибежавший первым. — Не бойтесь, здесь наши. А немцы, — он взмахивает рукой, — они в той деревне, Молоскозицы она называется.

Мальчуган еще что-то говорит, но я слушаю его рассеянно. Мое внимание сосредоточено на Молосковицах. Да, это там лежит поле, где я хотел было посадить свой самолет…

Между тем собеседник мой, заметив, что я его не слушаю, трясет меня за китель:

— Дядя, а дядя, меня зовут Женя Петров, а его Володя… Это сын нашей соседки… У нас тут бой шел…Вон сколько танков да пушек в деревне!..

— А мы видели, как вы дрались, — задорно говорит Володя. — «Юнкерс»-то в болото упал! Вон там, за деревней. Только он не загорелся. Летел, летел с дымом и сел на болоте. А который без дыма — улетел. Вам не больно? У вас на щеке кровь…

Спрятав пистолет, я вместе с ребятами подхожу к самолету. Оказывается, он ударился об огромный камень — валун. Мотор сворочен на сторону, ствол крупнокалиберного пулемета согнут. Истребитель, как подбитая птица, лежит на земле, беспомощно распластав свои сильные крылья. Он весь в пробоинах. Я достаю из кабины планшет, беру из него карту. Развернув ее на стабилизаторе, прикидываю обстановку. Да, сомневаться не приходиться — немцы действительно взяли Кингисепп и идут на Волосово.

Меня окружают колхозники. Они с интересом рассматривают истребитель. Ребята деловито объясняют, где у него нос, а где хвост. Из разговора со взрослыми я узнаю, что рано утром фашисты взяли Молосковицы и двинулись на Вруду, но наши перешли в контратаку и остановили противника. Рассказали мне также, что председатель здешнего колхоза Илларион Павлович Андреев приказал всем жителям деревни зарыть добро в землю и уйти в лес, в партизаны. Одна из женщин занялась моей рассеченной бровью и кровоточащей раной на щеке.

— Машина, машина идет! — вдруг закричали ребята.

Действительно, от станции шла «эмка». Она остановилась перед ржаным полем. Двое военных бегом направились к нам. Это были летчики — капитан и старший лейтенант. Они разыскивали своего товарища, не вернувшегося с боевого задания. Тот и другой подтвердили, что подбитый «юнкере» упал за деревней. Капитан записал номер полевой почты нашего полка, чтобы сообщить начальству о сбитом мной бомбардировщике.

— Вы хотели таранить «юнкерсы», не правда ли? — сказал он.

Я немного смутился:

— Хотел, да не получилось.

— Не получилось потому, что фашисты разгадали ваш маневр и успели разойтись в стороны. Мы расскажем об этом интересном случае в нашей части и обязательно напишем о нем вашему командованию.

Они готовы были подвезти меня хотя бы до шоссе. Но я, поблагодарив их, отказался от машины: человеку, которого они искали, она была, наверное, нужнее, чем мне.

Летчики помахали нам на прощание и побежали к своей «эмке».

С парашютом на плече, окруженный колхозниками, я иду в деревню. Большая Вруда — крупное село. Оно расположено в километре от железнодорожной станции того же названия и в двенадцати километрах западнее Волосова. Женщина, только что накладывавшая повязки на мои раны, приглашает меня в свой дом. Я уже знаю ее имя. Это Зинаида Михайловна Петрова. За гостеприимно накрытым столом она рассказывает мне О своей работе в колхозе, о двоих сыновьях. На вид ей не больше сорока, а голова у нее совсем седая. Видимо, нелегко живется Зинаиде Михайловне. Разговор наш прерывают сильные взрывы. Вздрагивает весь дом. В рамах звенят стекла.

— Это снаряды, не обращайте внимания. Кушайте, кушайте, — спокойно говорит хлебосольная хозяйка. — Они уже третий день палят, ироды. Мы к стрельбе привыкли.

«Нет, тут уж не до еды», — думаю я, прислушиваясь к нарастающему знакомому гулу.

— Зинаида Михайловна, это бомбежка!