Арнольд Гессен - Жизнь поэта

Отец поэта с утра садился в измятую, полинявшую, запряженную двумя клячами карету и отправлялся с визитами. Мать, Надежда Осиповна, вела дом, но тоже предпочитала светскую жизнь.

Вместе с поэтом в клокачевском доме жили: сестра Ольга, брат Лев, няня Арина Родионовна и дядька Никита Тимофеевич Козлов.

Неподалеку от дома Клокачева, на Фонтанке, под номерами 97, 99 и 101, стоят сегодня рядом еще три старинных дома конца XVIII века, связанных с именем Пушкина.

Принадлежали они знаменитой, прославившейся своей жестокостью Агафоклее Полторацкой - «Полторачихе». Одна из трех ее дочерей была замужем за президентом Академии Художеств, директором Публичной библиотеки А. Н. Олениным.

Дом Олениных в начале прошлого века был центром культурной жизни Петербурга. Его посещали виднейшие писатели, поэты и художники той поры.

В один из ранних весенних дней 1819 года у Олениных собрались гости; среди них были Крылов, читавший свои басни. Пушкин слушал его. Но вдруг внимание поэта привлекла вошедшая в это время в гостиную красивая девятнадцатилетняя женщина. Ее сопровождал пятидесятидвухлетний генерал, за которого она только что вышла замуж...

Это была Анна Керн. Пушкин не отрывал от нее глаз и весь вечер находился под обаянием ее красоты. Остроумными замечаниями, дерзкими комплиментами Пушкин пытался привлечь к себе внимание молодой женщины, но она смущалась и избегала его.

Когда Анна Керн, покидая Олениных, садилась в экипаж, Пушкин, стоя на ступенях крыльца, провожал ее долгим взглядом.

«Мимолетным виденьем» пронеслась она перед поэтом, чтобы снова появиться перед ним спустя шесть лет - в михайловской ссылке.

* * *

«По выходе из Лицея Пушкин вполне воспользовался своей молодостью и независимостью, - вспоминал брат поэта Лев Сергеевич. - Его по очереди влекли к себе то большой свет, то шумные пиры, то закулисные тайны... Круг его знакомства и связей был чрезвычайно обширен... Поэзиею Пушкин занимался мимоходом, в минуты вдохновения».

И друг поэта П. А. Плетнев писал, что всюду, от великолепнейшего салона вельмож до самой нецеремонной пирушки офицеров, везде принимали Пушкина с восхищением, «питая и собственную, и его суетность этой славой, которая так неотступно следовала за каждым его шагом. Он сделался идолом преимущественно молодых людей, которые в столице претендовали на отличный ум и отличное воспитание. Такая жизнь заставила Пушкина много утратить времени в бездействии».

Жуковский писал в черновике своей арзамасской речи о Пушкине, что «Сверчок», закопавшись в щелку проказы, оттуда кричит, как в стихах: «Я ленюся!»

А К. Н. Батюшков спрашивал в письме к А. И. Тургеневу, кончил ли Пушкин начатую еще в Лицее поэму «Руслан и Людмила», и заметил: «Как ни велик талант «Сверчка», он его промотает, если... Но да спасут его музы и молитвы наши!..»

«В печальной праздности я лиру забывал», - писал тогда Пушкин и все же не переставал, создавая одну песнь за другой, трудиться над «Русланом и Людмилой». Отдельные песни поэмы он читал Жуковскому и близким друзьям; одновременно работал над «Лицейской тетрадью», готовил к печати сборник своих стихов, заменяя одни стихотворения другими, перерабатывая их, накладывая на рукописи, один на другой, «семь слоев» правок.

* * *

Список членов «Арзамаса». Автограф В. А. Жуковского.

Сразу по приезде в Петербург Пушкин вступил в литературный кружок «Арзамас».

Он объединил сторонников «карамзинского» направления в литературе в их борьбе с «шишковистами», объединенными в «Беседе любителей российской словесности» и Российской академии, президентом которой был А. А. Шишков. «Беседа», в отличие от «Арзамаса», защищала традиции классицизма и отстаивала архаический, церковнославянский строй русской речи. В пародиях, шутках арзамасцы высмеивали членов Российской академии и «Беседы». «Беседа», - говорили они, - сотворена на то, чтобы твердить и писать глупости, «Арзамас» - на то, чтобы над нею смеяться».

На заседаниях «Беседы» приглашенные являлись в шитых золотом мундирах, при орденах. Все тут было торжественно и скучно.

Совсем иной, задорный и веселый, дух царил в «Арзамасе». Здесь председатель всегда восседал в якобинском красном колпаке. Присутствующих он называл «согражданами». Вечер обычно заканчивался веселым ужином с традиционным «арзамасским гусем» на столе.

Вступая в кружок, каждый арзамасец должен был надеть красный колпак и произнести вступительную речь. И здесь же получал то или иное шутливое прозвище.

Бессменным старостой «Арзамаса» был дядя Пушкина Василий Львович, носивший прозвище «Вот я вас...», секретарем В. А. Жуковский - «Светлана», составлявший юмористические протоколы заседаний в прозе и стихах. Александр Тургенев носил прозвище «Эолова арфа», Вигель - «Ивиков журавль», Батюшков - «Ахилл», Блудов - «Кассандра»... Были еще прозвища: «Асмодей», «Варвик», «Громобой», «Лебедь», «Очарованный челн», «Пустынник», «Резвый кот», «Черный вран», «Старушка» и другие.

Пушкин, вступая в «Арзамас», обратился к присутствовавшим с стихотворной торжественной клятвой приобщиться к борьбе с «Беседой». Сохранились, к сожалению, лишь несколько разрозненных стихов его обращения:

Венец желаниям! Итак, я вижу вас,

О други смелых муз, о дивный Арзамас!

. . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . в беспечном колпаке,

С гремушкой, лаврами и с розгами в руке.

Арзамас» объединял, однако, не только друзей «смелых муз». В середине 1817 года в него вступили Николай Тургенев и Михаил Орлов - будущие декабристы. Они предложили арзамасцам направить деятельность кружка более в сторону политических настроений, идейной борьбы.

После одного из заседаний кружка, в сентябре 1817 года, Н. И. Тургенев записал в дневнике: «Третьего дня был у нас «Арзамас». Нечаянно мы отклонились от литературы и начали говорить о политике внутренней. Все согласны в необходимости уничтожения рабства». Однако не все члены «Арзамаса» интересовались политикой.

«Два века, - отразил создавшиеся в «Арзамасе» настроения Ф. Ф. Вигель, - один кончающийся, другой нарождающийся, встретились в «Арзамасе»; как при вавилонском столпотворении, люди перестали понимать друг друга и скоро рассеялись по лицу земли... с отлучкою многих членов, и самых деятельных, прекратились собрания, и «Арзамас» тихо, неприметно заснул вечным сном».