Лев Куклин - С минарета сердца

У Александра Кусикова совсем другое богоощущение. Так, в своем, в сущности, программном стихотворении «Аль-Баррак» он пишет:

О, время, грива поределая,Я заплету тебя стихом,Подолгу ничего не делая,Я мчался на коне лихом.……………………………………..Я этот мир в страну другуюНесу в сознательном бреду.Я радуги дугу тугуюКонцами жилисто сведу!О, вдали белая дорога,О, сладостных томлений рок…Нет в небе Бога, кроме Бога,И Третий Я Его Пророк!

Да, да именно так: сплошь с заглавных букв! Как видите, напористое, гиперболизированное, не слишком скромное стихотворение…

Возникает вопрос: почему и Владимир Маяковский, громогласный и принципиальный борец с религией и попами, и Вадим Шершеневич, не отстававший от Маяковского в своих антибожественных выпадах, так дружелюбно относились к своему молодому коллеге? Верили в его искренность?

Позволю себе реплику «в сторону», или «а парт», как говорят на театре; к развитию сюжета она почти никакого отношения не имеет, зато прекрасно характеризует «рыночные» отношения в поэзии двадцатых годов, которые мне удалось раскопать в процессе работы в связи с героем моего повествования. А подробности эти, на мой взгляд, довольно забавны.

В 1918 (или 1919) году у молодого двадцатидвухлетнего автора, по-видимому, неизбежно влюбленного, вышла книжка под названием «Поэма поэм». Название ее — откровенная калька с Соломоновой «Песни песней» и одновременно с названия поэмы В. Шершеневича, имеющей вызывающее «посвящение»:

Соломону — первому имажинисту,Обмотавшему образами                                        простое «люблю»…

Кусиковская поэма по-молодому напориста, наивна, и в ней прозрачно узнаваемы мотивы молодого Маяковского из «Облака в штанах»:

Все о ней.И о ней — так бы белкой вертеться,ЗапрокинувПушистыеМыслиХвостом.В колесе по ступенькам пустьпрыгает сердце,Мое бедное сердце.Ну, а потом?

Эту лирическую поэму молодой автор ценил необыкновенно высоко — в самом буквальном смысле слова! Так, для сравнения: ежели «Жемчужный коврик» продавался тогда за шесть рублей, то вышеозначенное первое издание поэмы — нумерованное (!), с рисунками от руки (!) Б. Эрдмана продавалось — оцените разницу! — за полновесную тысячу!

А уже второе, извините за печальную подробность, упало в цене в десять раз и отдавалось книготорговцами уже за сотню… Как видите, и тогда, и сегодня печальна финансовая судьба лирических поэм! 

ДВУЕВЕРИЕ — НЕ ДВУЛИЧИЕ!

Вот стихи А. Кусикова из книги «Жемчужный коврик»:

Я родился в горах,И неведом мне страх,Я живу на холодных снегах.Надо мной мой АллахВысоко в облаках,В своих нежных и райских садах…

В стихах его рассыпаны подробности его биографии. В стихотворении с посвящением «Прекрасному черкесу — отцу моему» есть такие строки:

У меня на Кубани есть любимый пеньС кольцами лет на сморщенной лысине…

А в другом месте:

…у меня на Кубани сосед слепец…

Или еще:

Есть у меня и родина — Кубань,Есть и Отчизна — вздыбленная Русь.

Конечно, нет ничего удивительного в том, что, рожденный мусульманином, он с детства впитал в себя Коран, ставший для него фундаментом души:

Мое детство баюкал суровый уют,Я в Коране любил райских дев, —Может быть, оттого до сих пор я поюПерепевный потока напев…

Осторожно и бережно он приоткрывает тайну своего рождения как физического, так и позднейшего, духовного:

Нет во мне капли черной крови.Джинн не коснулся меня, —Я родился в базу коровьемПод сентябрьское ржанье коня.……………………………………………..Сквозь сосцы бедуинки Галимы,Сквозь дырявый — с козленком — шатер«Я» проникло куда-то незримо,Как кизячный дымок сквозь костер.

Но ведь позже, в Москве молодой поэт попал в совсем иную среду, в бурный водоворот революционных преобразований, не говоря уже об иноверческом окружении:

…Зачитаю душу строками Корана,Опьяню свой страх Евангельским                                        вином, —Свою душу несу я жертвенным бараномИ распятым вздохом, зная об ином…

Религиозность — это вовсе не обязательное исполнение церковных правил и обычаев, это не только непременное публичное посещение церкви или мечети, не механическое чтение молитвы перед едой или ежедневный пятиразовый намаз лицом к Мекке…

Нет, это — особое мировоззрение, или ежели угодно, — особое миросозерцание. Именно таким религиозным миросозерцанием, на мой взгляд, и обладал поэт Александр Кусиков.

В этом смысле принципиальной для поэта была книга «Жемчужный коврик». Вообще-то говоря, это была книга «на троих»: К. Бальмонт, А. Кусиков и А. Случановский (не путать с поэтом К. Случевским!).

И дело, конечно, не в том, что соавторство с маститым символистом существенно «повышало акции» самого Кусикова. Дело было в открыто заявленной позиции.

«Треть» книги, принадлежащая А. Кусикову, называется «С Минарета Сердца» (все — с больших букв!) и открывается стихотворением «Коврик жемчужный». Думаю, что следует предварить современного читателя: имеется в виду не какой-нибудь настенный коврик для украшения интерьера, а молитвенный, который расстилают мусульмане во время молитвы, перед тем, как опуститься на колени…

Я пред Тобой смиренно опущу ресницы,Чтоб замолить моих страданий раны.Я буду перелистывать души моей                                        страницы —Священного Корана.Ты, кроткий в облаках, быть может,                                        ты услышишьМою молитву дня.Мой коврик жемчугом,                                        слезами Сердца вышит,Услышь меня!

Я, пожалуй, не в состоянии оценить степень искренности данного стихотворения, зато безусловно могу отметить, что его автор не обладает тем бесстрашием или той бесшабашностью, которые в обращении с такой же молитвенной принадлежностью проявил другой мусульманин, знаменитый Омар Хайям, за восемь веков до нашего поэта написавший такое четверостишие: