Михаил Одинцов - Преодоление

Атлантика насыщает небо Европы белесой сыростью циклонов, которые создают много житейских и летных неудобств.

Сохатый, как и многие, сердился на службу погоды, когда не сбывались ее предсказания, когда небо оказывалось неприятным для жизни и опасным для полета. Он забывал иногда, что зародившийся циклон через сутки уже можно описать, но кто возьмет на себя смелость дать характеристику будущему ребенку?

Небо… Генерал часто сравнивал его с океаном, старался определить, что роднит воздух и воду, И главное видел в том, что они были сыновьями одной матери ― Планеты. Дети, оберегающие мать и дающие жизнь всему сущему на земле.

Сохатый выключил самолетные аэронавигационные огни и подсветку приборной доски летчика. Убедившись, что оцифровка всего оборудования читается свободно, скомандовал по самолетному переговорному устройству:

― Экипажу выключить ночное освещение и перейти на дневной режим работы.

Выслушав доклад об исполнении указаний, он посмотрел на часы и продолжил:

― Объявляется завтрак. Установить очередность: у штурманов навигатору, в задней кабине ― командиру огневых установок; остальным в такой последовательности: бортинженер, помощник командира, командир. Времени на всех ― двадцать пять минут…

Завтрак, обед, ужин, отдых ― строго по расписанию. Все это ― обычная в безграничном небе жизнь экипажа стратегического корабля.

Завтракает бортинженер ― его и свои обязанности выполняет командир, обедает второй пилот ― за двоих работает командир. С него, командира, никогда не снимается ответственность.

Самолет шел на восток, поэтому для Сохатого солнце поднималось над горизонтом с удвоенной скоростью. Его лучи уже упали на землю, и стали видны горы. Их медно-бронзовые гряды плыли в тумане. У самых вершин туманы превращались в розовую дымку, делавшую очертания гор мягкими и теплыми.

Прошло еще несколько минут полета, и ландшафт стал иным. Внизу уже можно было явственно различить тяжелый, поросший лесом камень, разрезанный глубокими каньонами ущелий и долин, по которым текли розовые от солнца реки.

Горы оборвались узкой равнинной полоской земли, примыкавшей к морю. Над ним предстояло сегодня выполнить учебную стрельбу ракетой. На желтоватой воде разбросились пятнами зеленоватые мелководья, а дальше море наливалось голубизной и с трудом уже отличалось от неба.

По командам навигатора Сохатый вывел корабль на боевой курс.

― Командир! Ракета, системы пуска, управления и контроля ― исправны. Цель видим. Штурманы и полигон к работе готовы!

― Хорошо! Запуск двигателя ракеты разрешаю.

Вскоре генерал различил в привычном гуле работы основных двигателей новый свистящий звук, который все больше набирал силу. И чем сильнее разгонялся маршевый двигатель ракеты, тем слышней становилась нетерпеливая дрожь ее носителя, ощутимее направленность предпусковых секунд…

― Командир, все приборы по нулям! ― Голос главного штурмана звучит торжественно. ― Ракета цель "видит". Прошу разрешения на стрельбу!

― Пуск разрешаю!

Генерал не первый раз произносил два этих слова, но никогда не мог сказать их спокойно. Вот и сейчас голос его дрогнул от волнения. Сохатый оторвал взгляд от приборов и через лобовое стекло фонаря стал смотреть вперед, надеясь увидеть уход ракеты с корабля. В это время машина чуть вздрогнула, будто кто-то легонько толкнул ее, и в кабине стало тише.

― Командир, отцеп в норме!

― Слышал.

А вот и она! Иван Анисимович все же успел заметить короткую сигару, которая, блеснув на солнце, исчезла в голубоватом мареве неба, оставив на несколько секунд, как память о себе, дымный след.

Скорость!… Корабль считанные минуты пробыл над морем, и вот уже перед глазами экипажа черные каменные осыпи противоположного берега, а за ними желто-зеленая равнина, прикрытая редкими облаками, над которыми .господствовало ослепительное, яркое солнце.

Летел Сохатый над морем не впервые, но почему-то всегда видел в нем три моря: бескрайнее, когда представлял себя на пляже, небольшое ― с борта пассажирского теплохода, маленькое ― из кабины ракетоносца. Тысячи часов, проведенные на скоростях, недоступных людям в обыденной жизни, породили в нем разновеликость восприятия одного и того же моря, уменьшили до сравнимых с дальностью полета размеров и сам земной шар.

Корабль, набирая высоту, все дальше уходил от моря, будто стремился догнать просветленную полоску неба у далекого горизонта.

Плывут внизу облака. Над ними стелется голубоватая дымка с примесью нежно-розового солнечного света, которая наполняет видимую даль жизненной теплотой, хотя за бортом кабины термометр показывает минус пятьдесят.

В кабине же ничто не напоминает о лютой стуже, ничто не нарушает привычную обстановку. Стекло и дюраль, светло-зеленая обивка салона, аптекарская чистота и множественность аппаратуры порождают иллюзию земной кабинетности, способствуют работе, деловым разговорам, и даже не думается, что все это покоится на крыльях, несущих экипаж к новым заботам.

В зените ― чистейшая лазурь неба, под самолетом ― бескрайнее поле слегка всхолмленных облаков. Порой они совсем прозрачны, словно летящие паутинки бабьего лета. Сохатому кажется, что если бы эти голубовато-белые прядки мазнули его по лицу, то он ощутил бы одновременно их влажную свежесть и обжигающий холод.

В разрыве облачности мелькнула на миг петля реки, и опять скрылась земля под бело-розовым покрывалом. Воздух пуст. Нет ни встречных, ни обгоняющих, ни пересекающих путь* самолетов. Однообразен гул четырех двигателей. Смолкли разговоры между членами экипажа. Каждый занят своим делом: все вместе, но и наедине с собой.

Положив на колено блокнот, генерал делает заметки о работе экипажа над полигоном. Он доволен, но вслух этого не говорит. По привычке анализирует, ищет хотя бы маленькие неточности, которые в какой-то мере снижали быстроту и слаженность выполнения учебно-боевой задачи. Поиск ошибок ― его любимое занятие. Он давно убедился: без этого нельзя учиться самому и тем более учить людей.

Полет не мешал делать записи, а запись ― контролировать полет, так как он научился выполнять в воздухе сразу два, а то и три разных дела ― в полете одна забота могла породить сразу несколько других и из третье-степенной по важности перерасти в самую главную.

― Штурман, как с разворотом на новый курс?

― Через две минуты, командир.

― Понятно. Бортинженер, расхождение с расчетами по расходу топлива есть?

― Докладываю, командир. Пока экономия около пяти тонн.