Михаил Люстров - Фонвизин

Не только военные экзерциции, но и атрибуты средневекового рыцарства не возбуждали в потомке меченосцев особенных чувств. О посещении в 1784 году нюрнбергского арсенала он пишет: «В нем есть что смотреть: воинские снаряды, уборы и одежда древних рыцарей весьма любопытны. Удивительно, как могли они таскать на себе такую тягость. Я не совсем безсилен, но насилу поднял копье, которым они воевали». И всё — никаких фантазий, никаких размышлений, никакого почтения к деяниям предков. Их физическая крепость вызывает у Фонвизина не восхищение, а едва ли не насмешку: в самом деле, как немецкие средневековые рыцари могли «таскать на себе» такую тяжесть? Зато чуть ниже путешественник несколько раз кряду повторяет, что он русский. Последовательность изложения фактов в высшей степени показательная.

Герой знаменитого «Бригадира» галломан Иванушка утверждал, что «молодой человек подобен воску» и что воспитай его не французский кучер, а русский учитель, «который бы любил свою нацию», то он, как это для него ни печально, стал бы совершенно другим человеком. Фонвизин и его персонаж — ровесники: в 1769 году, когда написана комедия, им было примерно по 25 лет. Иванушка называет свой возраст сам, Денис же родился, по разным данным, 3 апреля 1745 (большинство современных исследователей настаивают на верности этой даты), 1744, а то и 1743 года. Оба они были сыновьями дворян шпаги и бригадиров: герой «Бригадира» Игнатий Андреевич, как сказано в комедии, — «военный человек, а притом и кавалерист», Иван Андреевич Фонвизин долгое время служил во флоте, потом в сухопутных частях, в том числе в «Московском драгунском шквадроне», затем перешел на гражданскую службу и завершил карьеру в чине статского советника, что соответствовало военному чину бригадира; «отставным бригадиром» называли старого Фонвизина и его современники. Однако, в отличие от Иванушки, для Дениса Фонвизина авторитетом и образцом являлся не француз-гувернер, а отец.

Фрагмент «Чистосердечного признания», посвященный Ивану Андреевичу Фонвизину, выглядит, скорее, как похвальное слово. Он — истинный христианин, добродетелен, правдолюбив, почтителен с достойными почтения, резок с порочными, враг лжи и лихоимства, мудр, кроток и не злопамятен, ради ближнего своего готов пойти на любую жертву и поступиться собственным благополучием. Спасая брата, наделавшего «неоплатные» долги, он в пору «цветущей своей юности» женился на 70-летней вдове Огаревой и в течение двенадцати лет «старался об успокоении ее старости». Не имея возможности «просветить себя учением», он читал книги только на русском языке и делал это с великим удовольствием. Надо сказать, что в России подобных книголюбов было немало: читателем лишь русских книг был спасший Москву во время Чумного бунта 1771 года знаменитый Петр Дмитриевич Еропкин; лишь русские книги читают и герои фонвизинских комедий. В «Недоросле» Стародум признается, что прочитал все русские переводы «нынешних мудрецов», а персонаж незаконченной и неназванной пьесы Простосерд «любит читать книжки», и у него они «все русские».

Иван Андреевич, человек набожный и «безмерно» «пекущийся» о «научении» старшего сына, «заставлял» малолетнего Дениса во время «отправлявшихся» дома богослужений «читать у крестов» и, таким образом, познакомил его со «славянским языком, без чего — по авторитетному мнению славного писателя Дениса Фонвизина — российского языка и знать невозможно». «Я должен благодарить родителя моего за то, — вспоминает знаменитый сын скромного отца, — что он весьма примечал мое чтение, и бывало, когда я стану читать бегло: „Перестань молоть, — кричал он мне, — или ты думаешь, что Богу приятно твое бормотанье?“». Наблюдая за чтением церковных книг, Иван Андреевич не только «кричал» или «заставлял», но и терпеливо комментировал не вполне понятный ребенку текст. «Отец мой, примечая из читанного мною те места, коих, казалось ему, читая, я не разумел, принимал на себя труд изъяснять мне оные», — завершает Фонвизин-младший свой восторженный рассказ об отцовских «попечениях». Едва ли не житийной героиней выглядит и мать писателя, дочь контр-адмирала и участника турецкой войны 1735–1739 годов Василия Афанасьевича Дмитриева-Мамонова Екатерина Васильевна. По словам почтительного и благодарного сына, она «имела разум тонкий и душевными очами видела далеко. Сердце ее было сострадательно и никакой злобы в себя не вмещало: жена была добродетельная, мать чадолюбивая, хозяйка благоразумная и госпожа великодушная». Среди многочисленных писем Фонвизина большая часть будет адресована «милостивому государю батюшке и милостивой государыне матушке», «родительского благословения которых» непременно просит их «всепокорнейший сын».

Другим важнейшим адресатом Фонвизина станет его старшая сестра, «матушка сестрица» Феодосия Ивановна, в будущем жена близкого друга писателя, сына первого директора Московского университета — Василия Алексеевича Аргамакова. Третьим ребенком в семье Ивана Андреевича Фонвизина был Павел Иванович, со временем — директор Московского же университета (пятый по счету), поэт и переводчик. В своих письмах Фонвизин перечисляет и остальных братьев и сестер, просит передать им поклоны и пожелания. Причем по обыкновению придерживается своей игриво-иронической манеры. Сохраняя приличное случаю единообразие официальных наименований младших родственников и соблюдая некое подобие этикета, он, едва сдерживая улыбку, раздает им весьма однообразные, но постоянно дополняемые шутливыми запретами советы и наставления: «Сестрице Анне Ивановне желаю здоровья и охоты писать ко мне. Сестрице Марфе Ивановне желаю того же. Сестрице Катерине Ивановне желаю того же и меньше резвиться. Братцу Александру Ивановичу желаю великих успехов в высоких науках. Братцу Петру Ивановичу желаю того же и меньше с печи прыгать». Некоторые из фонвизинских рекомендаций мало годятся для его малолетних единоутробных родственников и потому выглядят еще смешнее. Письмо, в котором Фонвизин упоминает всех своих братьев и сестер, датировано январем 1766 года, когда братцу Александру исполнилось лет шестнадцать, и заниматься «высокими науками» для него было бы вполне естественно. Зато братцу Петру, которому в это время было лет пять-шесть, старший брат желает не только перестать заниматься приличным возрасту делом — прыгать с печки, но и «великих успехов» в вышеупомянутых «высоких науках».

О своем младенчестве Фонвизин может вспомнить немногое и резонно полагает, что такая его забывчивость естественна и объяснима. Ссылаясь на воспоминания отца, он утверждает, что претерпел первое свое «лишение» на третьем году жизни, когда его наконец-то «отняли от кормилицы» и перевели на рацион, более подходящий ребенку этого возраста. Проявив необыкновенную для простого младенца способность чувствовать, он впал в великую тоску и на вопрос отца, грустно ли ему, «затрепетав от злобы», ответил: «А так-то грустно, батюшка… что я и тебя, и себя теперь же вдавил бы в землю». Кровожадные мысли посещают склонного к бурному выражению эмоций Фонвизина и в дальнейшем, хотя не так часто и лишь в минуту сильного душевного волнения: например, во время путешествия по Италии в 1785 году у него, уже 40-летнего пенсионера, возникнет неистребимое желание перестрелять из пистолета всех огорчивших его местных почтальонов. Но к счастью, дальше желания расправиться с ближними дело не шло никогда, и ни один человек, будь то в России или за границей, не пострадал от руки вспыльчивого правнука меченосцев.