Люсьен Лаказ - Приключения французского разведчика в годы первой мировой войны

Одна элегантная и красивая жительница Мюлуза, стоявшая у дверей, недалеко от генерала, услышала меня, вздрогнула и посмотрела в мою сторону. Должен признаться — еще никогда ни одна такая красивая и молодая дама не бросала на меня такой восхищенный взгляд, полный любви, которую я с удивлением заметил в синих глазах этой незнакомой мне эльзаски, и благодарности за тот вызов угнетателям, что я так уверенно бросил своим возгласом!

Я понял то воодушевление, ту живую страсть по отношению к Франции всей элиты моей страны; я ощутил также, насколько важны для нации патриотизм и энтузиазм ее женщин.

Я воспользовался своей поездкой в Мюлуз, чтобы посетить старого друга, доктора Х., который поселился в этом городке и уже приобрел достаточно большую клиентуру.

— Что вы собираетесь делать? — спросил он.

— Если бы моя семья не жила в Эльзасе, я уехал бы любым путем, так как ни за что не хочу служить Германии. А вы?

— Я должен завтра явиться на призывной пункт резервистов, — сказал он. — Я пойду, из-за моих старых родителей, но будьте уверены, я воспользуюсь любой возможностью, чтобы послужить Франции… Почему мы не предусмотрели всего того, что случилось? Следовало бы подготовиться, но мы не подумали об этом, и вот, к сожалению, события застигли нас врасплох.

— Возможность, может быть, представится, — сказал я. — Самое главное, чтобы мы были готовы ею воспользоваться. Каждый раз, когда смогу, я буду сообщать вам новости, и, может быть, мы вскоре увидимся на французской стороне!

На второй день мобилизации нам приказано было пригнать в Иксхейм всех наших лошадей, из которых больше половины немедленно были реквизированы и оплачены звонкими золотыми монетами.

На четвертый день я уехал сам, стоически скрепя сердце, но с тайной надеждой в душе. Так как накануне один житель соседней деревни передал мне, что доктор Зюбэ советует мне постараться попасть на медосмотр именно к нему, в зал номер 21. С первого дня мобилизации Зюбэ должен был во Фрейбурге проводить осмотр резервистов из Иксхейма до 1 августа.

Мне тогда было тридцать восемь лет, и я как резервист должен был призван в Ландвер, в 14-й армейский корпус.

Мобилизация проходила методично и без шума. Не было никакого энтузиазма среди эльзасских немцев, что касается французов, то они уезжали, одни поодиночке, другие — отцы семейств, встревоженные за себя и за тех, кто остался, третьи — холостяки с бунтарским духом. Я частенько встречал на дорогах за предыдущие дни повозки, набитые молодыми людьми, во все горло распевавшими «Марсельезу».

Поезд, на который я сел в Иксхейме, был уже «милитаризован» и состоял только из вагонов третьего класса, переполненных эльзасскими резервистами. Никто не раскрывал рта, потому что каждый сомневался в своем соседе, и присутствия неизвестного было достаточно, чтобы самые смелые из них держали язык за зубами.

Как только поезд переехал Рейн, я еще больше убедился, что баденцы испытывают по отношению к войне не больше энтузиазма, чем мы. Я впервые за пять дней испытал большую радость. Стоя на перроне, начальник вокзала, очень старый капитан, в старом заштопанном и выцветшем мундире, как раз ознакомился с письмом, которое ему только что вручил курьер. Я занял в поезде место в углу у открытого окна и, если захотел бы, смог бы снять с него его плоскую фуражку с длинным козырьком образца 1880 года. Я увидел, как он побледнел, как будто после сердечного приступа и хрипло произнес с печалью в голосе:

— Англия объявила нам войну. Теперь нам крышка!

— Какая разница! Одной страной больше, одной меньше, — воскликнул его помощник.

— Вы ошибаетесь, вспомните, что Англия еще никогда не проигрывала войну, — грустно ответил старик.

Это услышало все купе, и я увидев потаенные взгляды этих людей, понял, что никто из них не испытывал малейшего сожаления.

Как только мы прибыли во Фрейбург, военная дисциплина распространилась и на нас. Один надменный офицер в сопровождении фельдфебеля и четырех пехотинцев, вооруженных винтовками с примкнутыми штыками, выстроил нас на перроне и зычным голосом скомандовал: «Смирно!» Фельдфебель раздал каждому из его людей патроны, которыми они снарядили магазины.

— Зарядить оружие! — приказал офицер и четыре затвора немедленно с сухим щелчком вогнали четыре пули в четыре винтовки. Это был первый салют «матери-родине» от «братьев», приобретенных нами в 1871 году.

— Вы уже поняли, не так ли, — продолжил он, — что вы теперь солдаты и подчиняетесь всем военным законам. Я вышибу мозги любому, кто не подчинится мне.

И он, казалось, действительно верил, что эти эльзасцы, эти плохие головы из Мюлуза, были способны залить огнем и кровью его прекрасный город Фрейбург, и что единственный способ помешать им в этом — террор. У меня со своей стороны сложилось убеждение, что те действия, которыми немцы печально прославились в оккупированных ими странах, были не столько репрессиями, сколько мерами, внушенными этой же потребностью в терроре — иными словами, их собственным страхом.

Фельдфебель построил нас в колонну по четыре, и мы ритмичным шагом двинулись к казармам для прохождения осмотра. Одна часть двора была занята полевой артиллерийской батареей, готовящейся к отбытию. Солдаты были одеты в новые сапоги и каски и забавно маршировали в рейтузах из жесткого сукна, подшитых толстой кожей; на лошадях была новая сбруя из красивой кожи, доставленная из военных складов и, видимо, никогда раньше не использовавшаяся.

— Смотрите, эти штуки зацарапают лошадей, а гвозди вопьются солдатам в задницы, — шепнул мне сосед.

— Не имеет значения, они не уедут раньше времени, да я и так считал их давно уехавшими.

— Куда там, — ответил он, — это не активное подразделение; это резервисты, которые разбегутся сегодня вечером или завтра.

— Внимание! Каждый получит свою солдатскую книжку. Первая группа — в зал 10, вторая группа — в зал 21. Шагом марш!

По воле случая я оказался в первой группе. Что делать? Я открываю свой маленький чемодан, роняю его, потом ударяю еще раз ногой, чтобы всего содержимое с шумом разлетелось по земле.

— Что сделала эта свинья? — заорал унтер-офицер, ведущий нашу колонну. — Ну, хорошо, растяпа, быстро собери свои вещи и присоединяйся к нам!

Я лениво и неловко собирал свои вещи, дожидаясь, пока подойдет вторая группа, и присоединился к ней. Мы остановились перед залом 21, и я терпеливо ожидал своей очереди. Люди входили с маленькими пакетами и исчезали по очереди в комнате, где их осматривал и расспрашивал доктор Зюбэ. Председатель комиссии, военный хирург, в звании капитана, тяжело прохаживался от двери к двери. Каждый раз, когда Зюбэ осматривал призывника, он яростно кричал и лез вон из кожи, оскорбляя всех, кто говорил ему, что болен. Это показное рвение позволяло ему в то же время освобождать от службы, применяя с редкой отвагой этот трюк. Когда пришло мое время предстать перед ним, я закашлял как смертельно больной несчастный человек. — Эта простуда не спасет вас от армии, — закричал он. — Стойте прямо, ради Бога, когда я с вами говорю.