Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин

«„Финал в Китае“ – страшная повесть о мытарствах и страданиях, выпавших на долю русских людей в Китае, – не может оставить равнодушным никакого современного читателя, а в будущем, когда настанет время для объективного, строго исторического исследования обо всей русской эмиграции, послужит ценным материалом для будущих историков.

…Собранная П. Балакшиным документация дает самое главное – общую перспективу событий в различных планах – „белом“ русском, советском, китайском и японском; мы видим перед собой с различных точек зрения общую трагедию тех страшных лет, имеем возможность сделать выводы из тогдашнего горького опыта русских людей на Дальнем Востоке», – писал один из представителей белой эмиграции, известный поэт, прозаик и переводчик Юрий Терапиано.

Том 1

Люди более мудрые и ученые, чем я, нашли в истории какой-то план, ритм, предопределенную модель. Такая гармония осталась скрытой от меня. Я сам могу видеть лишь, как одна крайность сменяется другой; одна волна следует за другой. Я вижу лишь один великий факт, и, поскольку он уникален, из него нельзя вывести каких-либо обобщающих выводов, а лишь одно правило для историка: в развитии человеческих судеб нужно распознать игру случайного и непредвиденного.

Х.А.Л. Фишер

Предисловие

Наковальня и молот

О белой эмиграции на Дальнем Востоке приходится говорить в прошедшем времени. Отдельные группы русских людей, обездоленных и лишенных почти всяких надежд выбраться на волю из коммунистического Китая, мало имеют общего с некогда большой и цветущей российской дальневосточной эмиграцией.

К ее особенности следует отнести то, что она явилась первым и главнейшим этапом в образовании российской эмигрантской империи в свободных странах земного шара. В начале своего образования российская дальневосточная эмиграция исчислялась в четверть миллиона человек. В двадцатых и тридцатых годах около половины ее состава перебралась в ряд стран, преимущественно в Соединенные Штаты, Канаду, Австралию и южноамериканские республики. Остальные продолжали оставаться в Китае, где, деля участь и долю китайского народа, они прошли через ряд народных волнений и потрясений, гражданских и других войн, периоды оккупации, Тихоокеанскую войну, военный разгром Японии и ничем не оправданный развал националистического Китая. Этой части эмиграции, оставшейся верной Дальнему Востоку, и посвящены последующие страницы.

Российская эмиграция в Китае была самой большой и вместе с тем самой беззащитной и обездоленной из всех иностранных групп. Все годы своего существования она находилась между таким же обездоленным китайским населением и обеспеченными всеми благами жизни и защитой иностранными группами.

Подобное «подвесное» положение не представляло особого неудобства, пока Китай продолжал оставаться в сравнительной независимости. Положение изменилось с выходом Японии на материк и осуществлением ею широко задуманных агрессивных замыслов, которым был придан характер благочестивого установления «нового порядка». С тех пор белая эмиграция – вопреки желанию масс, но не отдельных ее вождей – стала играть неведомую и невидимую ею роль в сокровенных мыслях японских военных и политических деятелей в отношении Дальнего Востока.

Позже, когда определился не менее агрессивный характер советских расчетов на Китай – и в связи с этим на российскую дальневосточную эмиграцию – «подвесное» состояние ее оказалось положением между наковальней и молотом.

Белая эмиграция в Китае была лишена возможности нормальной ассимиляции. Человек со светлым цветом кожи всегда остается чужим в Азии. Смешанные браки были чрезвычайно редки, но не потому, что русский человек был наделен комплексом превосходства одной расы или цвета. Дальневосточная эмиграция не могла расплавиться в массе китайского народа, она могла существовать только как часть иностранных колоний, не обязательно в условиях полуколониального быта, но при наличии признания за нею определенных прав и форм жизни. Она не нуждалась ни в каких привилегиях, которыми обычно страховали себя другие иностранные группы, ни в каких поблажках и заботах. Она ждала от Китая только предоставления ей возможности жить самой по себе, без постороннего внедрения в ее жизнь и подчинения ее чуждому для нее режиму.

Китай предоставил ей широкую возможность использовать свою энергию и предприимчивость, в результате чего дальневосточная эмиграция оказалась в более благоприятных материальных условиях, чем многие другие российские эмигрантские группы. Особенно завидного успеха она добилась в Шанхае, несмотря на то что в этом международном торговом городе ей пришлось столкнуться с давно осевшими иностранными предпринимателями и выдержать тяжелую экономическую борьбу.

Совершенно другое оказалось в политическом отношении. Здесь по целому ряду причин – извинительных и неизвинительных – дальневосточная эмиграция не нашла в себе достаточно стойкости и выдержки. В частичное оправдание ее следует заметить, что она оказалась первой из тех немногих эмигрантских групп, которым суждено было подпасть под сокрушающий удар тоталитарного режима.

Эмигрантская масса всеми способами старалась предохранить себя от превратностей политического климата, какими был насыщен Дальний Восток, но этот профилактический процесс становился труднее с каждым годом. Эмигрантская масса оказалась под все возраставшим давлением с трех сторон.

Японские власти, оказавшиеся сперва в Маньчжурии, а затем во всем Китае, требовали от дальневосточной эмиграции безоговорочного служения Японии и принятия «нового порядка», под которым подразумевалось ее владычество во всей Азии. Повышенная заинтересованность японских военных и политических деятелей в дальневосточной эмиграции и настойчивое вовлечение ее в систему «нового порядка» неразрывно связывались с уверенностью, что Япония выйдет за Амур и Уссури в исконно российские владения.

Давление со стороны советских властей было другого характера. Им мерещились вооруженные до зубов белоповстанческие дивизии и корпуса, готовые ворваться в Приморье, Заамурье, Забайкалье и Монголию. В действительности никаких дивизий и корпусов не было, но эмигрантская масса в значительной своей части продолжала оставаться враждебной и непримиримой в отношении коммунистических правителей России. Агенты советской власти упорно внедрялись в эмиграцию, стараясь деморализовать ее, разложить, перетянуть на свою сторону неуравновешенные элементы[1].

Если можно объяснить и даже по-своему оправдать давление японских и советских властей на дальневосточную эмиграцию, то этого никак нельзя сделать в отношении давления на нее со стороны отдельных эмигрантских политических деятелей. Для первых дальневосточная эмиграция представляла предмет определенных замыслов и расчетов. Грань между стремлениями и надеждами эмигрантской массы и тоталитарными формами советского и японского толка пролегала достаточно ясно, чтобы допустить какое-либо смешение понятий. Эмигрантские же вожди и политические деятели, оказавшиеся наверху жизни, органически были связаны с эмиграцией, будучи частью ее, выходцами из той же среды. Почти как правило, особенно в период японской оккупации, они принадлежали к фашистским, нацистским и прояпонским группировкам и обычно были связаны с полицейскими, жандармскими и разведывательными органами. Будучи людьми тоталитарного мышления, они считали своей священной обязанностью оберегать чистоту политических воззрений своих опекаемых, причем нередко