Сергей Куняев - Николай Клюев

Именно таким «перестраивателям» и «перестройщикам» Клюев, хорошо помня, как такие же «незабывчивые» отнеслись к нему в Ленинграде, адресовал своё новое творение — «Клеветникам искусства» с явной отсылкой к пушкинским «Клеветникам России»:

Я гневаюсь на вас и горестно браню,Что десять лет певучему коню,Узда алмазная, из золота копыта,Попона же созвучьями расшита,Вы не дали и пригоршни овсаИ не пускали в луг, где пьяная росаСвежила б лебедю надломленные крылья.Ни волчья пасть, ни дыба, ни копыльяНе знали пытки вероломной, —Пегасу русскому в каменоломнеНетопыри вплетались в гривуИ пили кровь, как суховеи ниву,Чтоб не цвела она золототканноУтехой брачною республике желанной!

«Идите прочь, непосвящённые!» — явственно слышится голос из глубин тысячелетий. Непосвящённых не щадит Клюев в своём негодовании. Они для поэта — «гнусавые вороны», которые гордое революционное знамя застят «крылом нетопыря, крапивой полуслов, бурьяном междометий»… А их отношение к русскому слову едино с их отношением к русской жизни… Ненависть и конъюнктурные потуги — вот вся их суть. И порода эта невыводима. Благополучно дожила до наших дней.

Чтобы гумно, где Пушкин и КольцовС Есениным, в венке из васильков,Бодягой поросло, унылым плауномВ разлуке с песногривым скакуном…

Классические строки — как адамантовы врата, вход в которые доступен лишь тем, кто готов преклониться перед бессмертным гением Пушкина и Кольцова (хоть и говорил когда-то в полемическом запале: «Вера Кольцова — не моя вера», но сейчас и он оказывается союзником в промыслительной битве с нетопырями)… И о современных поэтах, по высочайшему счёту им ценимых, облаиваемых на всех углах или глухо замалчиваемых, — Есенине, Ахматовой, Клычкове — Клюев пишет как о тех, чьё слово не пропадёт и не сгинет, ибо оно в родстве с русской и мировой классикой, сродни природе, — так же живо, как и глубина народного духа, их породившая, и ждёт своего осмысления.

И в этом же пантеоне бессмертных при жизни — Павел Васильев.

Полыни сноп, степное юдо,Полуказак, полукентавр,В чьей песне бранный гром литавр,Багдадский шёлк и перлы грудой,Васильев — омоль с Иртыша,Он выбрал щуку и ершаСебе в друзья, — на песню право,Чтоб цвесть в поэзии купавой, —Не с вами правнук Ермака!..

Прямо скажем, несколько опрометчивой получилась последняя строчка.

В текущую «перестроечную» вакханалию Клюев действительно не вписался. Но именно на 1932 год, последний год его высочайшего творческого взлёта, пришлась последняя прижизненная публикация. В это же время после долгого перерыва появляются на страницах «Литературной газеты» стихи Осипа Мандельштама, Бориса Пастернака, статьи Андрея Белого, Михаила Кузмина, Алексея Толстого… А Клюев печатается — в «Земле советской», главным редактором которого стал недавно старый друг — его и Есенина — член «Перевала» прозаик Иван Михайлович Касаткин.

Именно ему в журнал, на страницах которого весь год «великого перелома» (1929-й) выяснялось — кого же считать крестьянским писателем, и выяснялось, что ни Клюева, ни Клычкова «крестьянскими» считать нельзя, ибо не «крестьянские» они, а «кулацкие», — именно сюда принёс Клюев цикл «Стихи из колхоза», написанные в 1929 году, в год работы над «Каином».

Нет, невозможно уложить этого поэта в разлинеенную диаграмму. Невозможно дать однозначную характеристику ни одному из периодов его жизни. Казалось бы, работа над поэмой, проникнутой полным отрицанием современности, полностью исключает хотя частичное приятие чего-либо нового… Ан нет! «Стихи из колхоза» — это гимн колхозной жизни, поэтическое воплощение абсолютного счастья людей, воистину — рая земного.

Бреду соломенной деревней, —Вон ком земли, седой и древний,Читает вести про Китай.«Здорово, дед!» — «Здорово, милай!..»Не одолеет и могилаЗолотогрудый каравай!Порхает в строчках попугай,И веет ветер Индостана, —То львиная целится рана —Твоя, мой серый Парагвай!

Сытость и счастье. И как примета этого счастья — реалии любимого Востока, органически вплетённые в словесную ткань великого преображения земли. «Какая молодость и статность! / Не уязвила бед превратность / пшенично-яростного льва!.. / По сытым избам комсомол — / малиной ландышевый дол / цветёт зазвонисто и сладко…»; «Там сегодня именины — / небывалые отжины, / океан калёных щей / ждёт прилёта лебедей! / И летят несметной силой / от соломенного Нила, / от ячменных островов / стаи праздничных снопов!..»

Вот уж впору заговорить о конъюнктуре, о сдаче позиций, о попытке любыми средствами «перестроиться», да и опубликоваться, наконец… Тем паче что на происходящее в деревне Клюев глаза не закрывал. И не только вслух говорил с ненавистью о творящемся насилии, но и стихи рождал соответствующие:

Вороном уселся, злобно сыт,На ракиту ветер подорожный,И мужик бездомный и безбожныйВ пустополье матом голосит:— Пропадай, моя телега, растакая бабка-мать!Где же ты, невеста — павья стать,В аравийских паволоках дева?Старикам отжинки да посевы,Глаз поречья и бород туман.Нет по избам девушек-Светлан, —Серый волк живой воды не сыщет.Теремное светлое кладбищеЗагляделось в мёртвый океан…

Это — 1929 год. И в тот же год — совсем иная песня.

Видел своими глазами Клюев только-только созданные колхозы, куда входили со своим хозяйством зажиточные мужики, видел, как преображалась жизнь, как распрямлялись спины не только у бедняков, но и у тех, кто всю жизнь жил единоличным небедным хозяйством, трудясь от зари до зари… Потом эти колхозы будут объявлены «лжеколхозами», расформированы — и начнётся дикая гонка в построении новых колхозов, со зверским «раскулачиванием» без смысла и разбора, с выселением семей, со «встречными планами», приведшими к страшному голоду 1933-го… Но как же хотелось поверить в возрождение мужика на земле, на которую этот мужик не будет больше смотреть, как на Дагона, пьющего его кровь, и благословить молодое поколение, которое будет, будет ведь жить, наконец, счастливо на земле, кровью юных бойцов омытой…

«Стихи из колхоза» были напечатаны в одном номере с Васильевской поэмой «Лето», полной буйного цветения и поэтической мощи, поэмой, посвящённой Сергею Клычкову.