Анатоль Гидаш - Шандор Петефи

…По дороге плелся караван: три фургона, нагруженных декорациями, костюмами и актерами. В первом фургоне сидели актрисы: пожилая женщина, игравшая матерей, молоденькая — выступавшая в роли субреток, старая женщина, выходившая на сцену в роли ведьм и злых старух, и девушки эпизодических ролей; во второй фургон набились мужчины: первый любовник, резонер, комик, несколько второстепенных актеров, — суфлер, осветитель, музыкант; в третьем ехали директор труппы с женой и детьми да девочка-танцовщица лет десяти-двенадцати. В солнечные дни они пели песни, женщины запевали, мужчины вторили им. Когда ж начинался дождь, в фургонах воцарялась тишина: актеры печально прислушивались к ливню, стучавшему по парусиновой крыше. Стук дождевых капель сливался в единый монотонный гул, и только изредка врывался в него рев налетавшего шквалами ветра. Ветер то и дело грозился сорвать парусиновую крышу с фургона. А парусина была уже ветхая, потрепанная, дырявая. Как ни старались актеры прижаться друг к другу, чтоб защититься от ливня, все было тщетно — слишком много дыр было в парусине, и по спинам несчастных «факелоносцев» вода стекала ручьями.

Петефи примостился во втором фургоне. Только двадцать лет исполнилось ему, а он уже третий раз пошел в странствующие актеры.

Дождь кончился, тучи рассеялись. Луна вылезла на небо, и в сиянье ее показался вдруг городок, куда и направлялась бродячая труппа. На дворе, стоял сентябрь. Мягкий осенний ветерок сушил намокшую одежду актеров. Под колесами фургона и подковами лошадей затрещали доски моста, перекинутого через речонку. Караван подъехал к постоялому двору. Актеры соскочили с фургонов и гурьбой ввалились в залу. Хозяин постоялого двора расстроился. Как-никак актеры прикатили! На сколько-то они задолжают ему, когда уедут. Заметив тревогу хозяина, директор труппы предусмотрительно вытащил кошелек. Послышался звон серебра. И с величественностью, достойной короля Лира, делившего свое состояние между дочерьми, директор труппы произнес:

— Сударь, мы за все уплатим вперед! Не тревожьтесь! К вам прибыла самая знаменитая странствующая труппа Венгрии.

Хозяин постоялого двора кое-как разместил гостей. Директору с семьей он открыл отдельную комнату, предоставил комнаты и актерам, выступавшим в главных ролях, — одну мужчинам, другую женщинам. А всякую «мелочь» расселил в сарае. Там же сложили намокшие декорации и прочий актерский реквизит.

Устроившись на постоялом дворе, актеры собрались ужинать в общую залу, где на них удивленно уставилось несколько запоздалых гостей. Актеры заказали себе ужин и вино — вина немного, ибо директор труппы зорко следил за тем, чтобы кто-нибудь из них не напился и не устроил скандала.

«Вдруг дверь общей залы распахнулась настежь.

На пороге показался странно одетый огромный детина. Он был и во фраке и в плаще и громко пел. Актеры обступили его.

— Судя по вашему пению, вы, должно быть, актер? — спросил директор труппы.

— Актер! А может, только был актером.

— Стало быть, мы коллеги или только были коллегами. И если не по актерскому ремеслу, так по бродяжничеству несомненно. Куда держите путь, ваше величество?

— Я пришел из Веспрема и направляюсь в Марошвашархей.

— Пешком? — спросил директор труппы, обомлев. — Ведь это больше тысячи километров.

— Пешком. Я привык. Днем, в жару, сплю, а ночью шагаю. Бетяров не боюсь. Я ведь рад был бы повстречаться с кем-нибудь, кто и меня беднее.

— А какие роли исполняете, ваша светлость?

— Героические — выступаю в пьесах Шекспира, Шиллера и Коцебу, пою в опере, да и декорации малюю… Лучше всего леса пишу.

— Вот гляжу я на тебя и думаю, что-то больно ты высокий для провинциальной сцены, — перешел вдруг директор на «ты».

— Это как же понимать? Ведь я и в провинции не выше, чем в Пеште.

— Ты-то нет, да только провинциальная сцена ниже пештской…»

Актеры засмеялись. Расселись по своим местам. Начали ужинать и веселиться. Одежда у них высохла, голод тоже перестал их мучить. Все запели песню «Надежда» поэта Чоконаи, которому тоже немало пришлось покочевать в своей жизни.

К нам ты прилетаешьИз нездешних стран.Все, что обещаешь, —Слепота, обман.

Бедный, забываяО своей судьбе,Как посланцу рая,Молится тебе.

Что ж румяными устамиВновь смеешься ты?Что томишь меня мечтами?Лживы все мечты.Да, тебе внимал я,Ты меня вела,Но когда устал я,Бросила, ушла!

Поужинав, бродяга-актер либо шел дальше, либо уславливался о пробном выступлении с директором, который как раз, может быть, нуждался в это время в первом любовнике, баритоне или еще больше в декораторе, чтобы обновить уже давно потускневшие декорации.

Такие сцены из актерской жизни описывал младший современник Петефи — Янош Вайда. Почти то же самое испытывал и Петефи, встретившись впервые с бродячей актерской труппой.

А помнишь юношу, который, как и ты.Держал в руке бродяжнический посох.На посох нищего похожа эта палка…

Вот снова он встает передо мною,Тот час послеобеденного зноя,Когда меня в актеры посвятили,А перед этим я шатался зряПо всем углам земли моей венгерской

И вот пришел я в некий городок.Был поздний час. Ногам моим усталымХотелось отдохнуть на постояломДворе…

Я сидел в раздумье.Обед заказывать, иль сломится на этомЖитейское мое благополучье,Как никудышный перочинный нож?И в это время некто благородныйДверь распахнул, а я уже настолькоБыл в людях опытен, что сразу сделал вывод:Актер явился, и никто иной!

Пальто артиста было новым. БрюкиНапоминали половую тряпку…

«Жрец Талии?» — спросил я. «Точно, сударь!Вы тоже?» — «Нет еще!» — «Но ваша милостьИм хочет быть?» — «Да я не знаю, право», —Ответил я. Но он уже исчезИ в тот же миг с директором вернулся.В плащ белоснежный был одет директор,И крикнул мне он, кланяясь любезно:«Прекрасно, дорогой компатриот!Сам бог вас шлет! И мы вам очень рады.Вы, верно, обожаете искусство.

А вы обедали? Но кормят здесь прескверноИ дорого. А нам оленью ногуПослал из замка нынче мажордом.Капуста тоже, кажется, осталась.Угодно вам? Покушаете вволю!»

И я, принявши это приглашенье,Торжественно зачислен был в актеры.Тут вовсе не допытывались, кто я —Студент, сапожник…

…Мы по селеньям ездили… БывалиУдачи, и бывали неудачи.Всего бывало… Только нашей дружбеВ конце концов, увы, пришел конец.Нахальство все ж мне было не по вкусу,Не полюбился мне огонь бенгальский,И множество «Последний раз в сезоне»,И всякая иная трескотня.В конце концов распалась наша труппаВвиду усобиц внутренних и внешних.Скитался я, вступил в другую труппу.И все это я снова испытал.

И не поверю я в расцвет театра,Покуда подлецы, и негодяи,И все отребье мира будут в немИметь пристанище! О друг мой, мы с тобоюВсе это поняли! Дай бог, чтоб поскорееАктерское искусство наше сталоТаким, каким оно и быть должно!

На другой день после приезда труппы два трубача направились в город и обошли его вдоль и поперек. Актеры ставили декорации. Петефи, как самый молодой из актеров, писал афиши — у него был красивый почерк — и разносил их. Это ведь не унизительно: у бродячих актеров своя традиция в писании и разноске афиш. Знаменитый Карой Медери, ставший гордостью пештского Национального театра, в бытность бродячим актером тоже писал и разносил афиши. О нем сохранилась забавная легенда, которую и подхватил Петефи в одном из своих веселых стихотворений: