Ханна Кралль - Успеть до Господа Бога

Потом поступила к нам Тереза с сердечной недостаточностью, отекшая, как бочонок; девочка умирала. Когда отеки немного спали, она попросила: «Пожалуйста, выпишите меня». За все время к ней ни разу никто не пришел. Я пошел к ней домой — комната позади магазина, каменный пол; девочка жила вместе с матерью, тоже больной, и двумя младшими сестрами; она повторяла, что должна идти домой, мол, надо присматривать за ними, — а было ей всего десять лет. И ушла. Потом родила ребенка, после родов снова пришлось снимать отек легких; и, как прежде, едва начала дышать, заявила, что нужно идти домой, ухаживать за ребенком. Теперь она приходит к нам, рассказывает, что у нее есть все, чего она хотела, — дом, ребенок, муж, и самое главное — она покинула ту комнатушку за магазином.

Потом появилась Гражина из детского дома, отец алкоголик, умер в больнице для душевнобольных, мать больна туберкулезом. Я предупредил Гражину, что ей нельзя рожать. Но она родила, снова попала к нам с недостаточностью кровообращения. Она все слабеет и слабеет, не может работать, не может взять на руки ребенка, — но ходит с ним на прогулку с коляской, гордится, что у нее, как у всякой нормальной женщины, есть дитя. Муж ее очень любит, но не соглашается на операцию, мы не решаемся настаивать; Гражина гаснет у нас на глазах.

Может, я плохо рассказываю, но сегодня всех и не помню. Когда они у меня в больнице, когда им плохо, когда им необходима помощь — они все становятся для меня самыми близкими, я знаю о них все. Знаю, что у них дома каменный пол, отец пьет, мать душевнобольная, в школе сложности с математикой, муж совсем не тот, какого бы хотелось, в институте экзаменационная сессия, и ей приходится ехать на такси на экзамен вместе с медсестрой и лекарствами; я знаю все и об их сердце: что у нее слишком узкое клапанное отверстие или слишком широкое (при узком кровь не идет туда, куда нужно, при широком — ее, крови, слишком много); смотришь на нее — она так красива, хрупка, а кожа розового цвета, значит, у нее расширены мелкие сосуды кожи. А если бледная и на шее пульсирует артерия, значит, у нее недостаточность аортального клапана. Все знаешь о них, и они для тебя — самые близкие люди в течение нескольких дней смертельной опасности. Потом выздоравливают, возвращаются домой, и ты забываешь их лица; привозят новых, теперь самые главные — уже эти.

Несколько дней тому назад привезли семидесятилетнюю старушку с сердечной недостаточностью. Профессор прооперировал ее — операция была крайне опасной. Засыпая, старушка молилась: «Господи, благослови руки профессора и мысли врачей из Пирогова». («Врачи из Пирогова» — это мы, я и Ага Жуховская.)

Ну скажи, кому еще, кроме моей больной, старушки, придет в голову молиться за мои мысли?

Не пора ли навести некоторый порядок? От нас наверняка ждут различных цифр, данных о количестве войск и состоянии вооружения. Люди весьма неравнодушны к достоверности исторических фактов и к хронологии.

Например, повстанцев 220 человек, немцев — 2090.

У немцев авиация, артиллерия, бронемашины, минометы, 82 пулемета,

135 автоматов и 1358 винтовок; на одного повстанца (согласно отчету заместителя Коменданта восставших) приходилось по одному пистолету, по пять гранат и по пять бутылок с зажигательной смесью. В каждом районе по три винтовки. Во всем гетто было две мины и один автомат.

Немцы вступают в гетто 19 апреля в четыре часа. Первые бои: площадь Мурановского, улица Заменхофа, Генся[30]. В два часа дня немцы отступают, не выведя на Умшлагплац ни одного человека. («Тогда мы считали чрезвычайно важным то, что никого не вывели, — даже победой».)

20 апреля: до полудня немцев нет (в течение двадцати четырех часов ни одного немца в гетто!), они возвращаются в два часа. Подходят к фабрике щеток. Пытаются открыть ворота. Взрывается мина, и немцы отступают. (Это была одна из тех двух мин в гетто. На улице Новолипе не взорвалась.) Потом они прорываются на чердак. Михал Клепфиш закрывает собой немецкий автомат, наша группа пробивается, а радиостанция «Свит» позже передает, что Михал погиб на поле брани и за это награжден по приказу Сикорского Крестом Виртути Милитари V степени.

Теперь наступает эпизод с двумя офицерами СС. С белыми кокардами и опущенным автоматом они предлагают сложить оружие и вывезти раненых. Повстанцы стреляют в офицеров, но безуспешно.

В книге американского писателя Джона Херсея «The wall»[31] эта сцена описана очень подробно.

Феликс, один из вымышленных героев, рассказывает о ней с некоторой неловкостью. Автор пишет, что в герое как бы дремлет типичная для западноевропейской традиции тоска по правилам военной игры и стремление соблюдать принципы fair play[32] в смертельной борьбе…

В эсэсовцев выстрелил Зигмунт. Была только одна винтовка, Зигмунт стрелял лучше всех, потому что он до войны успел отслужить в армии. Эдельман, увидев приближающихся офицеров с белыми флагами, сказал: «Стреляй» — и Зигмунт выстрелил.

Эдельман — единственный оставшийся в живых из участников той сцены (во всяком случае, со стороны повстанцев). Я спрашиваю его, испытывал ли он неловкость, нарушая типичный для западноевропейской традиции этикет военной fair play.

Он отвечает, что не испытывал, потому что три немца, в сущности, были теми немцами, которые отправили в Треблинку сорок тысяч человек, с той разницей, что теперь нацепили белые кокарды…

(Струп вспоминал в своем отчете об этих парламентариях и о «бандитах», которые открыли по ним огонь.

После окончания войны Эдельман увидел Струпа.

Его пригласили прокуратура и Комиссия по расследованию военных преступлений на очную ставку со Струпом для выяснения некоторых подробностей: где была стена, где ворота, то есть топографических деталей.

— За столом сидели прокурор, представитель Комиссии и он; в комнату ввели высокого мужчину, тщательно выбритого, в начищенных сапогах. Он стоял перед нами по стойке смирно — я встал тоже. Прокурор сказал Струпу, кто я такой, тот вытянулся, щелкнул каблуками и повернулся в мою сторону. Это в армии называется «отдавать воинские почести» или что-то в этом роде. Меня спросили, видел ли я, как тот убивал людей. Я ответил, что никогда в глаза не видел этого человека, что вижу его впервые. Потом спросили, верно ли, что ворота были тут, а оттуда шли танки, мол, так показывает Струп, а у них что-то не согласуется. Я ответил: «Возможно, что в этом месте были ворота, а танки шли оттуда». Мне было неприятно. Передо мной стоит человек по стойке смирно, без ремня, уже приговоренный к смерти. Какое имело значение, где была стена, где ворота, — мне хотелось как можно скорее уйти.)