Яков Кумок - Губкин

Итак, биосфере два миллиарда лет, ноосфере — три-пять тысяч. Это формальное исчисление; по-настоящему интенсивная переработка корковой материи планеты началась со времен первой промышленной революции. Возникла острая нужда в веществе, теплотворная способность которого была бы выше угля и других видов топлива. «Развитие крупнопромышленной эксплуатации нефтяных месторождений началось лишь тогда, когда человечество научилось, во-первых, добывать нефть из земных недр посредством буровых скважин, во-вторых, фракционировать добытую сырую нефть, отгоняя из нее нефтепродукты различных свойств и хозяйственного значения. То и другое случилось лишь в середине девятнадцатого столетия и притом почти одновременно» (И.М. Губкин, Учение о нефти). В 1815–1817 годах земляки Губкина (но не односельчане) братья Дубинины, крепостные графини Паниной, по милости душевладелицы своей и прихотливой своей судьбы попали на Кавказ, увидели там нефть и додумались перегонять ее на огне, сливая образующийся фотоген (керосин) в отдельный сосуд. Конечно, это было гениальное рацпредложение. Своим умом до него дошли — чуть позже, чем братья Дубинины, — горные техники Геккер и Митис, жившие в австрийской Галиции; их патент заинтересовал европейских капиталистов. Механик Ленц несколько лет испытывал на заводе К. Сименса в Баку распылитель-форсунку; в конце 70-х годов ее применили в паровозных топках на Балтийской и Грязе-Царицынской железных дорогах. Наконец появляется превосходнейший тип форсунки изобретения знаменитого Людвига Нобеля; впервые он выставил свое детище на Всероссийской промышленной выставке в Москве в 1882 году. Через одиннадцать лет свое изобретение представил Дизель.

«Особенное значение имеет замена угля нефтью на судах. Такая замена приводит к увеличению полезного тоннажа судна — с одной стороны, а с другой, что особенно важно, к удобствам маневрирования, так как такие суда могут надолго и на далекое расстояние отходить от своих питательных баз в отличие от судов, потребляющих уголь, не могущих обойтись без периодического пополнения запасов топлива.

В этом на первый взгляд маловажном факте и скрыты громадные преимущества нефтяного топлива и политическое значение самой нефти» (И.М. Губкин, Учение о нефти).

Впервые поставил дизели на судно тот же Нобель в 1904 году. То было речное судно, но вскоре Нобель вкупе с заводчиком Меркурьевым построил несколько морских судов — для перевозок по Каспию; новинка тотчас была оценена в других странах. Между тем высасывание нефти из недр продолжало бешено расти. В 1966 году оно составило астрономическую цифру: миллиард шестьсот миллионов тонн! (По ней легко представить физическое воздействие человека на земную кору: изъятие такого количества жидких углеводородов влечет за собой уродливое изменение гидродинамического режима подвижки пластов и иные геологические действия.) Да, есть что-то удалое, безуправное, мефистофельски насмешливое в том рывке, которым вырвало человечество нефть из материнского царства минералов и приспособило к услужению себе.

Каждое «достигнуто» влечет за собой бесчисленные «требуется». Люди познали усладу скорости и воздвигли неведомые раньше места общего ожидания — вокзалы, порты и биржи — с их едкими запахами, тоской и распорядком самозабвенной толкотни. Реки, заливы, хребты перестали разделять берега и племена; под ликующий скрип репортерских перьев инженеры опустили в пучину трансатлантический кабель, и из Нью-Йорка в Париж транслировалась световыми бликами схватка боксеров Дэмпси — Карпантье. Походка горожан мельчает и убыстряется. Развеялись географические небылицы, и стали меньше сочинять сказок; зато напряженно и грозно нарастал «поток информации».

Мир менялся с такой быстротой, что у людей притупилось чувство удивительного.

Старенькую планету, проделывающую со всепобеждающим равнодушием вековечный орбитальный полет, опутывают провода; средства массовой коммуникации позволяют людям осознать общность их судеб и трагизм их разладов. Русский И.Л. Кондаков получил синтетический каучук, ирландец Дж. Денлоп отлил резиновые шины, немец Г. Зельферт поставил на дирижабле двигатель внутреннего сгорания. Слово «война» приобрело качественно новый смысл; эрудиты вспомнили предрекания апокалипсиса.

В напряженно и грозно нараставшем потоке информации Александр Блок первый услышал ритм времени — «музыкальный напор времени». В предисловии к поэме «Возмездие» он нанизывает звенья разнородных событий: кончина Комиссаржевской, лекция Милюкова, забастовка лондонских железнодорожников, расцвет французской борьбы в петербургских Цирках, кризис символизма… «Все эти факты, казалось бы столь различные, для меня имеют один музыкальный смысл».

Блоковский прием монтажа дает изображение мира в пространственно-временной его цельности.

Любопытно ведь, право, представить, что в один и тот же весенний вечер некий сельский учитель, взобравшись по совету школьного сторожа на чердак покинутого поповского Дома, находит там груду книг и, замирая от нетерпения и чихая от пыли, подносит книги одну за другой к слуховому окну, чтобы в лунном свете разобрать название; некий французский живописец созывает друзей в кафе «Вольтер», чтобы проститься с ними, и самый почетный гость поэт Стефан Малларме провозглашает тост: «Господа, давайте, не откладывая, выпьем за возвращение Поля Гогена и воздадим должное его чуткой совести, которая гонит его в изгнание в самом расцвете таланта, вынуждая его искать новые силы в далекой стране и в самом себе»; некий юный выпускник цюрихского Политехнического института Альберт Эйнштейн, потеряв надежду добиться в Цюрихе обеспеченного существования, задумал переехать в другой город.

Много событий происходит в один вечер (может быть, мир и вправду целен в изменчивом потоке проявлений?).

Никто из вышепоименованных не смел в тот весенний вечер и предположить, какая ждет его в будущем судьба; они никогда не встретятся лично, но их дела, мысли, желания переплетутся и смешаются с желаниями, мыслями и делами друг друга и миллионов других людей и создадут пеструю, но цельнокупную картину мира, в которой каждый поступок нагружен балластом ответственности.

Глава 14

Прежде чем пуститься в дальнейший путь, где нас ожидают приключения, капризы судеб, отрешенные раздумья и волевые решения наших героев, нелишне вспомнить, что расстояние, с которого лучше всего рассматривать картину, должно быть равно четырем ее диаметрам. Однако знатоки, пожелав рассмотреть детали, приближаются к ней вплотную. Пожелав же оценить расположение цветовых пятен, отходят от нее подальше. Подобно этому и биограф (а следом за ним и читатель) вынужден то отдаляться, то приближаться к предмету своего исследования, чтобы высказать о нем разносторонние суждения.