Е. Литвинова - Софья Ковалевская. Женщина – математик

Понятно, что при таком глубоко серьезном отношении к женскому образованию Миттаг-Леффлер не мог не остановить своего внимания на Ковалевской. И с первой минуты их знакомства он страстно желал открыть ей возможность преподавать в университете. Он даже попытался добиться для нее доцентуры в Гельсингфорсском университете, но безуспешно.

Обсерватория в Стокгольме.

В 1881 году основался новый университет в Стокгольме, и Миттаг-Леффлер принимал в этом деле самое горячее участие. Из Гельсингфорса он сообщил об этом Ковалевской и высказал твердое намерение добиться для нее кафедры в новом университете. Можно себе представить, какое впечатление произвело это на Ковалевскую в то время, когда она чувствовала, что в жизни ее должен произойти переворот. Желание работать по-прежнему ожило в ней с новой силой; наскоро собравшись, она взяла с собой дочь и уехала из Москвы в Берлин. Ковалевский, проводив жену, тотчас отправился к брату в Одессу, поручив своим добрым знакомым отдать на склад мебель и сдать квартиру.

Этим добрым знакомым такое поручение доставило немало хлопот: в квартире ничего не было уложено, ничего не заперто. В столовой на столе стояли самовар и чашки с недопитым чаем – и похоже было, что хозяева квартиры вышли на минуту и готовы вернуться. Между тем совместная жизнь Ковалевских была кончена. Но это была только размолвка, а не разрыв. Ковалевская поселилась с дочерью в Берлине, поблизости от своего старого друга и учителя Вейерштрасса. Теплая дружба этого великого математика и его глубокая вера в умственные силы своей ученицы окрыляли ее, – она вспомнила старое и засела за работу, имевшую чисто теоретический характер.

В первое время, впрочем, она не могла еще совершенно отвлечься от своих изобретений по электричеству: нам известно, что несколько раз она была у Сименса, сообщала ему свои идеи, но вскоре чисто теоретические занятия взяли перевес; она совершенно ушла в свои работы, виделась только с Вейерштрассом и усердно изучала мемуары Ляме о преломлении света в кристаллах. Для того чтобы дать понятие о ее жизни и настроении в то время, приведем вкратце ее собственное письмо из Берлина от 8 июля 1881 года к Миттаг-Леффлеру:

«Приношу вам живейшую благодарность за все ваши хлопоты о моем назначении в Стокгольмский университет. Что касается меня, я всегда с радостью приму место доцента университета. Я никогда и не рассчитывала ни на какое другое положение и, признаюсь вам в этом откровенно, буду чувствовать себя менее смущенной, занимая скромное место; я стремлюсь применить свои познания и преподавать в высшем учебном заведении, чтобы навсегда открыть женщинам доступ в университет; теперь, как бы то ни было, этот доступ есть исключение или особая милость, которой всегда можно лишить, что и произошло в большинстве германских университетов. Хотя я и не богата, но располагаю средствами для того, чтобы жить вполне независимо; поэтому вопрос о жалованье не может оказать никакого влияния на мое решение. Я желаю главным образом одного – служить всеми силами дорогому мне делу и в то же время доставить себе возможность работать в среде лиц, занимающихся тем же делом, – это счастье никогда не выпадало мне на долю в России; я пользовалась им только в Берлине. Все это – мои личные желания и чувства. Но я считаю себя обязанной сообщить вам также следующее. Профессор Вейерштрасс, основываясь на существующем в Швеции положении дел, считает невозможным, чтобы Стокгольмский университет согласился принять женщину в число своих профессоров и, что еще важнее, он боится, чтобы вы не повредили сильно сами себе, настаивая на этом нововведении. Было бы слишком эгоистично с моей стороны не сообщить вам этих опасений нашего уважаемого учителя, и вы, конечно, поймете, что я пришла бы в отчаяние, если бы узнала, что вы за меня поплатились какой-нибудь неприятностью.

Я полагаю поэтому, что теперь, быть может, было бы неблагоразумно и несвоевременно начинать хлопотать о моем назначении: лучше подождать до окончания начатых мною работ. Если мне удастся выполнить их так хорошо, как я рассчитываю, то они послужат к достижению намеченной цели».

Итак, мы видим, что Миттаг-Леффлер неусыпно хлопотал о назначении Ковалевской еще в 1881 году, но эти хлопоты увенчались полным успехом только через два года. В то же время в жизни Ковалевской совершилось много событий. Она жила в эти годы то в Берлине, то в Париже, приезжала и в Россию, путешествовала с мужем и с маленькой дочерью по Европе. Свидания с мужем нимало не служили, однако, к примирению супругов и к их сближению, – напротив, Ковалевская замечала перемену в отношениях мужа, и он все более и более казался ей человеком чужим и странным. Она приписывала эти странности различным несуществующим причинам. Научные занятия Ковалевского подвигались вперед медленно. Когда открылась возможность предаться науке, его потянуло к спекуляциям, и это влечение скоро приняло характер настоящей мании. Средства Ковалевских были в то время невелики: и муж, и жена проживали свои последние крохи; она жила в Париже в тесной квартирке, по-студенчески, а он помещался в Москве, в меблированной комнате, роскошная же мебель стояла на складе. Вскоре Ковалевской пришлось расстаться со своей маленькой дочерью и отправить ее к дяде в Одессу. Сначала Ковалевская жила в Париже, в стороне от ученого мира. И это уединение продолжалось до приезда в Париж ее доброго гения – профессора Миттаг-Леффлера. Он с трудом отыскал Ковалевскую в Париже и познакомил ее со всеми известными французскими математиками, которые с большой охотой начали посещать ее маленькую гостиную.

Математик Гермит в то время писал в Берлин Вейерштрассу, что был поражен обширностью познаний и глубиною ее ума. Справедливость требует сказать, что Ковалевская вращалась не исключительно в обществе французских ученых, а вела так же охотно знакомство с соотечественниками, проживавшими в Париже. Она чувствовала себя всегда одинокой, когда возле нее не было русских. В то время она, переживая столь многое, искала дружбы родной души, поэтому не без интереса сближалась с людьми, казавшимися ей симпатичными с первого взгляда. К этому времени относятся некоторые, чисто платонические, ее романы. Она была сердита на мужа, хотела забыть его и начать новую жизнь, но еще не могла, потому что привязанность к нему продолжала существовать. Она часто писала в Россию и очень огорчалась, что мужа ее все начинали считать аферистом; советовала ему подумать, наконец, о своей репутации… Но голова его в то время работала плохо, и душевная болезнь развивалась с большой быстротою; Ковалевский не находил более удовлетворения в своих научных занятиях, и когда на него нападала тоска, он отправлялся в Одессу к брату, чтобы взглянуть на свою маленькую дочь, которая, по его словам, была вылитая мать во всех отношениях. Ковалевский нисколько не сердился на жену за то, что она охладела к нему и относилась, так сказать, свысока; как видно, он считал ее вправе так поступать с ним, и это сознание угнетало его еще более. Весной 1883 года он лишил себя жизни. В своих воспоминаниях о Ковалевской Леффлер-Эдгрен говорит, что муж ее пал жертвой денежной спекуляции. Это не совсем верно. Он лишил себя жизни вследствие душевной болезни, а страсть к спекуляциям была одним из ее проявлений.